Кощеево седло полностью

В сенях вдруг раздался топот, что-то с грохотом упало и покатилось, дверь отворилась на-пяту, и в жило не вбежал даже, а впрыгнул через порог Казатулов старший сын, Сушко. Лицо мальчишки было искажено страхом:

– Вои, отец!

Все четверо разом оборотились к нему, а калика вскочил с места. На дворе вдруг заскрипел под многими ногами снег, чья-то рука сильно ударила в ставень и раздался зычный голос:

– Эй, хозяин!

– Коснячок! – бледнея, сказал Казатул и медленно поднялся из-за стола.

– Ну вот, – усмехнулся холодно Колюта. – Говорил же я…

Витко уже стоял на ногах, а в руке его уже хищно блестел топор – он носил его с собой с тех пор, как поднялся на ноги. Вой метнулся к окну, чуть сдвинул ставень, осторожно выглянул – и тут же прижался к простенку.

– Дверь?! – бросил Колюта. Сушко, прижавшись в углу, мотнул головой:

– Я запер. На засов.

– Отпирай! – тут же велели со двора. – Не то дверь сейчас вынесем!

– Сколько их там? – спокойно спросил Колюта, сделав короткое движение – в правой руке его появился небольшой топор на короткой рукояти, такой удобно прятать в одежде, а в левой – длинный нож.

– До хрена, – бросил Витко, не отрываясь от стены. – Десятка три, не меньше.

– Без шуму бы надо, – скривился как от кислого Колюта. – Да ладно, теперь ничего не поделаешь, всё одно шуметь придётся!

В тёмных сенях остановились у двери. В неё уже колотили кулаками и ногами.

– Ну? – свистящим шёпотом спросил Колюта. В темноте блестели только зубы и белки глаз. – Двинули?!

Казатул рванул засов, Колюта пинком отворил дверь, и оружники разом ринулись на крыльцо. Двое городовых воев, сбитые дверью с ног, валялись в сугробе у крыльца. У калитки тускло блестело в лунном свете железо мечей и кольчуг.

Слишком много для четверых!

Мимо проскочил Витко, махнул через плетень на репище. Колюта, не задумываясь, ринулся следом. Перемахнул плетень, над головой свистнула стрела, завопили сзади княжьи вои. И всё – у волка сто дорог, а у того, кто его ловит – только одна. Следом за Колютой – Казатул, за Казатулом – Куней, четвёртый из тех, кто был в избе, вой городовой стражи. Уже посреди репища их вновь догнала стрела, Куней рухнул в снег, пятная кровью. Колюта остановился, но тот только прохрипел:

– Беги! Со мной – всё! – и ткнулся лицом в снег.

Колюта дико оглянулся на бегущих со двора по репищу воев, и припустил быстрее.

На соседней улице их ждали – трое воев. Сразу ринулись навстречь с оружием наготове.

Колюта не задержался ни на миг. Одним прыжком он преодолел две сажени. В глаза бросилось испуганное лицо, слишком близкое. И – рукоятью топора – в худое жёсткое лицо, в серые глаза! Первого воя сшибло с ног, словно ветром. Колюта прыгнул следом, крутанулся, уходя от встречного удара мечом, рубанул снизу вверх,– распахнулся распоротый его топором стёганый доспех. Третий уже лежал, срубленный Витко.

Остановилися, глядя на сотворённое ими.

– Вече, вече подымать надо! – хрипел зацепленный мечом Витко, зажимая кровь.

– Где подымать-то?! – Колюта сплюнул, оглядел вприщур пустые улицы. – Хоть бы к какому-то билу альбо колоколу пробиться! Тогда и смогли бы хоть кого-нибудь поднять!

Нагой клинок меча в его руке глядел в землю, мелко подрагивал.

– Сколько воев у тысяцкого?!

– Не много! – махнул рукой Казатул. – Его дружина только – десятка три воев!

– Да только нас намного меньше… – задумчиво процедил гридень. К тому же у тысяцкого – вои от рождения, с четырёх лет меч в руки взявшие (ну, может, не с четырёх, а с двенадцати). А у тебя, гриде Колюта – градские, вчерашние тестомесы, шорники да плотники! Да и княжью дружину со счетов не сбросишь!

– Говорю, сполох бить надо! – раздражённо бросил Витко, и Казатул согласно кивнул. – Город подымем, а под шум дело-то и выгорит!

– Как выгорит? – мотнул головой Колюта. – Князь ждёт, что всё будет завтра, что он, среди ночи в баню пойдёт? Даже дураки поймут, что тут что-то нечисто. Да и не знает он ничего! И не узнает!

– Стража всполошится, – не согласился Витко. – Если мы бучу подымем, князь всё равно за людьми Туки пошлёт. Может, князь и догадается.

Колюта несколько мгновений стоял неподвижно, обдумывая. Его глаза то прищуривались, то вновь широко открывались – давняя привычка. Наконец, он кивнул, соглашаясь:

– Ин ладно, попробуем к билу пробиться.

Полоцкое подворье притихло – ни огонька, ни голоса, только изредка, заслышав скрип снега под ногами людей и коней, лениво подавала голос собака.

Гридень Чудин остановил коня перед воротами, смерил взглядом высоту заплота, осклабился холодно и хищно:

– Ну вот, Бермято, и пришло время нам с тобой вновь повстречаться оцел к оцелу.

Полоцкий боярин Бермята за прошедшие четыре месяца надоел Чудину хуже горькой редьки своими мотаниями по городу, тем, как совал нос то в одну мастерскую, то в другую… попробуй-ка пойми, чего ему надо. Теперь-то Чудин, вестимо, понимал, чего – Бермята и нужен был для того, чтобы они, княжьи люди, таращились в первый након на него, и не видели того, что творится в Берестове.

И ведь почти получилось.