Он рванул из ножен меч (оружие они со Сметой похватали сразу же, как только со двора послышался чей-то крик «К мечу, Смета, к мечу!») и бросился вперёд.
Они и впрямь его не ждали.
Первый же киянин повалился с разрубленным горлом, его
Тука (а это и впрямь был он) подошёл ближе, вытер меч о свиту срубленного чужака, несколько мгновений смотрел на него, роняя на пол смоляные горючие капли с
Щербина очнулся – во дворе пылали огни, береста и просмолённая солома дымно воняли, плясали рваные тени на снегу. Саднило в плече и в боку, он закашлялся и плюнул кровью на снег. От ворот к дому метались тени, скрипела кожа, звенело железо, хрипло каркали голоса, лаяли соседские собаки за заплотом, слышались встревоженные крики соседей.
Тень возникла рядом неожиданно, полочанин с натугой поворотил голову, выворачивая шею, глянул вверх. Стоящий рядом человек был огромен, его длинная перекошенная тень прыгала в огнях жагр, плясала на снегу и падала на лицо Щербины.
Конец, – понял вой.
Тускло блеснуло в багровых огнях мечевое
Большой рыжий пёс был космат и даже на первый взгляд свиреп: маленькие глаза глядели умно и злобно, верхняя губа то и дело приподымалась, обнажая немаленькие клыки.
– Сыщет? – с сомнением спросил Коснячок – доселе ему не доводилось видеть такое. Ну там на охоте,
– Сыщет, – уверенно ответил хозяин пса – присланный самим великим князем вой. – Не впервой.
Пёс деловито рыскал по хоромине, обнюхивая углы, потом глухо взрыкнул и рванулся к двери.
– Бегом! – рявкнул тысяцкий воям и сам припустил следом за псом и его поводырём, придерживая ножны меча, чтобы не колотили его по ноге. Упустили полочан, так теперь беги вот, – язвил боярин сам над собой. Упустили, упустили, – злорадно скрипел под ногами утоптанный снег.
Далеко бежать не пришлось – сшиблись у самой городской стены.
Схлестнулись, пронзая морозный воздух стрелами и звеня железом, разошлись, снова схлестнулись.
Рыжий пёс тысяцкого валялся под забором в снегу, корчился и скулил, оплывая кровью – бросился на беглецов первым и получил топором по голове.
Колюта встретился с жилистым воем – тот наседал, так и норовя угодить клинком в лицо. Поднырнул под меч, рубанул по ноге, жилистый повалился.
Дружина тысяцкого топталась на месте. Видно излиха понадеялся Коснячок на своих воев, не взял с собой всех – с боярином была всего семеро. Остальные перекрывали примыкающие улицы – тысяцкий хотел исключить малейшие случайности.
Теперь за то и платил.
Рухнул в снег оглушённый обухом топора Казатул, но Колюта и Витко по-прежнему дрались, отступая к углу – понятно было, что ни к какому билу они не прорвутся, а если и прорвутся, то без Казатула и
И значит,
Витко сшибся с самим Коснячком – метались в вихре ночного снега меч и топор, сшибались с лязгом, высекая искры, и Коснячок мысленно уже пожалел, что не взял с собой щита.
Поймав мгновение, Витко увернулся от удара Коснячкова меча, и топор стремительно рванулся к голове тысяцкого. Боярин повалился под ноги воям, и Витко с разворота срубил целящего в голову Колюте другого воя. Средь городовых воев возникла заминка, и Виток с Колютой, мгновенно переглянувшись, ринулись в бег.
Была бы улица шире – не отбиться бы Колюте и Витко.
– Значит, завтра? – переспросил Всеслав одними губами.
– Завтра! – кивнул Бус. В его глазах плавало торжество – наконец-то всё закончится. И тогда он перестанет быть холопом. Потому что Всеслав Брячиславич обещал взять его с собой в Полоцк. А там… там он и с семьёй своей наконец-то встретится. Ну или хоть с кем-то из семьи, кто уцелел.
Если уцелел, – ехидно подумалось ему, и Бус чуть нахмурился. Но возразить самому себе ничего не успел.
С грохотом отворилась дверь, в горницу вломились шестеро с мечами наголо. Всеслав, бледнея, медленно встал из-за стола.
– Всё, княже Всеслав, – торжествующе, чуть ли не счастливо объявил стоящий впереди воев
