Перебили и армянских купцов вместе с охраной, вздумавших сдуру защищать свой товар. Сумятица в городе была страшная. Монахи-летописцы почему-то изобразили только бесчинства удальцов и пожар всего города. На самом деле ушкуйники разграбили и сожгли лишь дома бояр и разрушили детинец[43], взяли в полон для последующей продажи в рабство их детей и жён, чтобы другим неповадно было предавать ушкуйников. Убили сопротивлявшихся княжеского домоуправителя, ведавшего сбором пошлины в пользу князя на определённой территории, и емца[44].
— Сколько наших полегло? — спросил Прокопий своих помощников, Легостая и Рода.
— Да, кажись, ни одного. Сотники говорят, с пяток легкораненных, да один плечо сильно повредил. Но, чаю, отлежится, а так вроде бы все живы-здоровы, — ответил Род.
— Добре, завтра снимаемся. — Прокопий был чрезвычайно доволен захватом города. — А этих, — он махнул в сторону нижегородских воевод, — в мешок да в воду. Не всех, а предателей. А их жён, дочерей и сыновей — в рабство!
— Смилуйся, Прокопий! — закричали сразу три воеводы, падая на колени. — С нами ты волен делать что хоть, но пощади детей, сирот наших!
— А вы, ироды, хуже поганых, щадили наших новегородских? — прогремел его голос. — Знаю, горько вам будет умирать, но, издыхая, помните, что ваше семя тоже не будет жить хорошо!
— Да вот больших мешков мы не припасли для таких боровов, отожрались на иудиных серебрениках! — сказал десятник, виновато разведя руками. — Придётся их в три погибели[45] запихнуть. Ну да им недолго терпеть!
Удальцы во главе со Смольянином наведались в нижегородскую тюрьму. В порубе новгородцы с изумлением увидели восьмерых обросших и грязных заключевников, закованных в кандалы и посаженных на цепи, которые заканчивались огромным штырём, вбитым в толстенное бревно. Смольянин только свистнул от удивления.
— Да-а, браты-молодцы, кто вы такие и за что же вас сюда определили? — спросил он.
— Мы купцы пропалых вещей, собираем по большим дорогам тихую милостыню да подорожничаем помаленьку,[46] — насмешливо ответил здоровенный детина.
— Так ты что, тать?
— Да я не тать, но под ту же стать, — сказал детина и пояснил: — Брали мы товар у гостей[47], бояр да воевод, татар дубиной потчевали, а простой народ нами завсегда доволен был. А так — мы ещё и все головники, только вот жертвы у нас всё бояре нижегородские, высокие. Вот нас, сирых, в поруб забросил чёрт-князюшка. Хотел казнить, да, вишь, ему умные люди подсказали, что надо казну разбойничью найти. Вот и пытают сейчас мукой смертной.
— На сирого ты, добрый молодец, не похож, — насмешливо сказал Смольянин. — И что же ты такой здоровенный облом, а вырваться-то из темницы не смог?
— Это я да не смог?! — возмутился детина. — Смотри, атаман!
Он рванул цепь и порвал её, потом спокойно разогнул кольца кандалов.
— Но не мог я один убежать. Энтих-то, — он указал на своих товарищей, — тут же бы на рель повесили. Да вот ещё что: болит у меня в боку.
Смольянин посмотрел и ахнул: чуть пониже груди у парня зияла здоровенная рана. Ушкуйники разом загалдели:
— Ему бы к нашему Трифону — вылечит его колдун!
— Так берите меня с собой, господа хорошие, — парень смекнул, с кем имеет дело, — да не одного, а всё наше товарищество, уж мы послужим вам верой-правдой.
Смольянин, посоветовавшись с Прокопием, решил пополнить свои ряды этими тяпоголовыми, взамен выбывших ушкуйников. Новгородский лекарь только покачал головой, увидев рваную рану атамана разбойников, потом долго делал пассы вокруг раны, а затем дал ему выпить горько-солёный отвар. По мере врачевания, рана разбойника затягивалась буквально на глазах.
— Так что же умеют твои молодцы — или только шить с дубовой иглой по тёмным лесам да портняжить с дубинами по закоулкам? — приступил к допросу новых воинов Прокопий.
— Да не только, — лукаво ответил атаман, — можем мы и любой замок отмкнуть, никакой разрыв-травы не надо. Есть у меня умелец-кузнец из Владимира, по прозванию Силобор, любой замок откроет. Мы ведь готовились бежать из темницы, из того поруба треклятого. Да и меч каждый наш хорошо держит. Ведь все мы дружинники, не поладившие с нижегородским князюшкой. Эх, жаль, что он удрал, а всё ж за то, что ты, воевода, засунул наших недругов в мешки, исполать тебе!
Воевод, зашитых в мешок, вывезли на середину Волги. Те поняли, что пришёл их смертный час, и усиленно молились, в перерывах лишь упрашивая пощадить семейство. Вода безропотно приняла все три куля.
— А теперь, — крикнул Прокопий, — вниз по Волге-матушке!
— А что же делать с чадами иуд? — воскликнуло сразу три десятка разбойников.
— Да ничего, — ответил атаман, — пусть живут. Оставьте их на берегу, а развяжут и без нас. Впрочем, — сказал он после некоторого раздумья, — возьмём их, авось сгодятся на что-нибудь.
