Потеря Грона как боевой единицы была ощутимой, но и здесь судьба подкинула неожиданный подарок в лице Хотчкиса. Старый вояка не просто продемонстрировал выдающиеся боевые навыки. Он показал себя человеком чести. Не испугался, не прогнулся перед вооруженными мятежниками, встал на защиту других, когда это было смертельно опасно. Его немногословная решимость и спокойствие внушали невольное уважение. А восторженные, хоть и немного бессвязные, рассказы Фло о его поведении в бою лишь укрепили моё зарождающееся доверие к этому человеку. В нашем отчаянном положении каждый такой союзник был на вес золота.
Мы занимались и более приземленными, но от этого не менее важными делами. Одним из них было вызволение Ская, точнее, его злосчастной головы, всё ещё безвольно болтающейся под потолком мостика на своей знаменитой и чертовски прочной «триттовой нити». Развязывать сложный узел этой самой нити, которой дроид маниакально дорожил, пришлось доктору Блюму. Я, конечно, предпринял робкую попытку, но куда там моим израненным пальцам и всё ещё плывущему зрению. Чтобы справиться с этой ювелирной задачей, требовалось не только орлиное зрение — нить была пугающе тонкой, почти невидимой — но и поистине хирургическая точность и невероятная ловкость рук, которыми я, увы, никогда не мог похвастаться, а сейчас и подавно.
Скай категорически настаивал именно на аккуратном распутывании сложной петли, которой он крепил нить к потолочной балке, с гневом отвергая все предложения просто её обрезать. Оно и понятно: как он сам неоднократно высокомерно подчеркивал, его личный запас этой сверхпрочной «триттовой нити» был крайне ограничен, и портить такой бесценный ресурс он не собирался ни при каких обстоятельствах.
Впрочем, совсем без дела я не остался. К моему величайшему «удовольствию», мне досталась не менее «почётная» миссия — пришлось принять самое непосредственное участие в вызволении дроида. Да, именно мне выпала сомнительная честь доставать его обезглавленное, но всё ещё исправно функционирующее тело, безнадежно застрявшее в темной глубине узкой вентиляционной шахты.
Это оказалось той ещё морокой.
Я до сих пор не мог понять, каким образом этот кусок железа умудрился так противоестественно вывернуться и протиснуться в столь узкий короб воздуховода.
Не всякий профессиональный акробат или цирковой йог способен на такие противоестественные изгибы и складывания своего тела. Потребовалось немало времени, усилий и изобретательности, чтобы вызволить его оттуда, попутно выслушав от Ская целую лекцию ценных, и не очень, указаний, и массу язвительных комментариев по поводу моей очевидной нерасторопности и криворукости.
Пока мы с доктором Блюмом занимались «сборкой» Ская, Фло получил приказ навести порядок на мостике. Его протесты о том, что «заслуженный защитник „Церы“, отразивший атаку превосходящих сил противника», не должен заниматься такой чёрной работой, были решительно пресечены. Не умаляя его неожиданно проснувшихся боевых талантов, я твёрдо указал ему на то, что, во-первых, капитанский мостик — не проходной двор, и практика показывает, что излишнее скопление посторонних здесь до добра не доводит. А во-вторых, тот хаос, что царил вокруг, был в немалой степени и его «заслугой». Рыжего вывернуло наизнанку, когда он рассмотрел, во что именно превратилась капитанская рубка после нашей маленькой, но очень кровопролитной войны и… весьма специфических методов работы Ская.
А значит ему и убирать.
После бури всегда наступает затишье. Иногда — оглушающее, давящее своей неестественностью.
Именно таким оно и было на борту «Церы» все последующие сутки. Корабль оставался неподвижен, затаившись в складках астероидного поля, словно раненый зверь, зализывающий раны в укромной норе. Двигатели молчали, экономя драгоценные остатки топлива, и в установившейся тишине особенно громко звучали скрипы переборок, стоны металла, далёкие отголоски работающих систем жизнеобеспечения — постоянное напоминание о том, что мы всё ещё живы, запертые в этой стальной скорлупе посреди враждебного космоса.
Мы не спешили. Слишком многое накопилось, слишком многое требовало немедленного внимания, осмысления, решения. Прежде чем снова бросаться в неизвестность, следовало навести хоть какой-то порядок в нашем маленьком, изувеченном мирке. И начать я решил с того, что в суматохе предыдущих дней казалось второстепенным, почти неважным — поговорить. Выслушать каждого, кто волею судьбы или собственного выбора оказался на борту моего корабля.
