– Негоже, хлопче, зачинать доброе дело со смертоубийства доброго королевского старосты, – вот я и в Варшаве днесь слыхал о нем от польного гетмана пана Жолкевского…
Староста выглянул из-за стены:
– Шо, пан с Варшавы приехал?..
– Так, – ответил полковник, – два месяца сподобился пребывать в ожидании ответа на гетманский лист, насмотрелся там при дворе и наслушался всякого, часу на се было довольно, а ты, пан староста, давненько, видать, не покидал своего богохранимого града?..
– Рroszę, пане полковник, – сказал примирительно староста Струсь, – но с кем имею честь розмовлять?
– Запорожского вольнолюбивого рыцарства миргородский полковник и атаман Григорий Лобода, не далее, как еще третьего дня полномочный гонец-листоноша новоизбранного козацкого гетмана Павла Наливайка, ваша мосць!
– Однако, пан полковник, – твердо сказал пан Ежи-Юрась, – прикажите вашим молодцам не рубить ворота мои, ибо вынужден буду смирить своевольство огнем и мечом!
– Хорошо, – ответил полковник, уже насилу удерживая своего жеребца, – но и вы, пан староста, велите рабам своим открыть ныне врата, дабы рыцари наши заслуженно вошли в град сей, аки праведники в Новый Иерусалим!
– Могу ли я видеть вашего гетмана?
– Конечно, – но токмо в подобающей званию его обстановке, – за корчагой пенного пива, за смажениной, за соленым кавуном – по обычаю нашему… Эй, герои, – крикнул он в сторону, – оставьте до срока врата эти чертовы!.. Ну, пан староста, чаем гостеприимства!
Староста Струсь не успел ничего ответить ему, как увидел боковым своим зрением бегущего к нему по стене в черных развевающихся одеяниях протопресвитера Василия Великого чина подпанка Хайла, еще в отдалении начавшего запретительно размахивать руками. Жесты его были подобны взмахам воронова крыла из-за широких рукавов теплой зимней рясы, серебряный крест бился и мотался на его высокой, как у женщины, груди, едва не забалтываясь в движении за спину. Глаза его расширились от смертельного ужаса и вылезли под самые коричневые кудри, успевшие отрасти за время пребывания в городе, посинелые щеки от бега тряслись, в уголке перекошенного бескровного рта поблескивала запекшаяся слюна. Задыхаясь и хекая, он обдал старосту могучим духом накануне съеденного борща, запитого доброй склянкой горилки, и, закатив под лоб глаза, как во время проповеди о первенстве римского первосвященника, и держась утомленной рукой за свою отвислую женскую грудь, сипло выхрипел:
– Ни за что!.. Ни за что!.. Ни на какие посулы их… не поддавайтесь, пан староста… Стоять до последнего – это благословение, это приказ… Отдать жизнь за короля и за папу Климента!.. – и шумно рухнул на колени пред старостой: – Езус-Мария! Спаси-сохрани от нашествия супостатов!..
Староста брезгливо отступил от него:
– Я – не Езус-Мария, перепрошую пана попа!
– Да я и не к вам, пан Струсь, молитву сию возношу! – раздраженно воскликнул Хайло, и глаза его колюче блеснули, и сказал то, чему научен был от иезуитов брацлавских: – Аще впустите сих слуг антихриста в город – мы вас от святого костела отлучим!
Староста только скрипнул зубами и ненавидяще произнес:
– Достопочтенный подпанок Хайло, или как вас там в кабаке прозвали наши мещане, ты сюда прибежал весь в репьях на голой жопе и в железном ошейнике только летом прошедшим, а я в городе сем староствую всю свою жизнь и не позволю мурлу вашему преподобному-пьяному так со мной изъясняться!
Он поднял десницу с обнаженной домахой и плашмя врезал Хайлу по башке – подпанок со всхлипом распростерся у его ног, жидкие его волосенки намокали багровым.
Когда в голове у него отзвенело, он встал на карачки и, озираясь время от времени на старосту Струся, по-свинячьи побежал к лестнице со стены. Уже спустившись на несколько ступеней, он остановился, – староста видел одну только разбитую его голову, – и прокричал:
– Ныне же! Ныне же и на вашу главу опустит Господь карающую свою длань! И то есть пророчество страшное! А мы уж постараемся, дабы кару вашу усугубить, пан староста!
И затопал вниз, в город, гудящий растревоженным ульем.
Староста вновь подошел к борту внешней стены и не поверил увиденному: в распахнутые настежь ворота, как в весенний водоворот на стрежне реки, всасывалось доселе стоявшее в ожидании козацкое войско, и полковника, с коим доселе он разговаривал, смыло этой паводковой водой. Пока он разбирался с Хайлом, внизу что-то непонятное произошло, и пан Ежи-Юрась отчетливо вдруг осознал, что его безжалостно обманули.
Он крикнул жолнерам:
– Приготовиться к бою! Фитиль – зажи-гай!..
Но по сходам у сторожевой башни стучали уже стуком особым подкованные железными скобами чоботки запорожцев. Снова, словно в тумане густом, еле слышно, бомкнул ратушный колокол и затих, никем не услышанный, кроме старосты, – и снизу, из лестничного проема первым опять-таки выскочил бутылочной пробкой перепуганный насмерть подпанок Хайло. Спустившись до половины сходов, он увидел в подножии стены спешивающихся с