Он не знал, сколько продолжалось беспамятье; очнувшись как бы в чистилище по вере своей, староста обнаружил себя в глубоком сугробе в одной полотняной исподней рубахе, – тело его было обобрано и осквернено: драгоценные перстни были с кожей содраны с пальцев, а на рубахе желтела корка прихваченной морозом человечьей мочи. Пан Ежи-Юрась кое-как выбрался из сугроба, сотрясаемый крупной дрожью, и, в одних обмотках, ибо и сапоги с него стянули злочинцы, поковылял в ближний проулок. Все тело ныло тупой непрестанной болью, ступни не ощущали студеного жжения снега, в глазах было багрово, темно. К своему вящему удивлению староста обнаружил в душе своей странную тишину – в нем будто угасли те разнообразные чувства и ощущения, сминавшие и тревожившие душу его на протяжении всего этого дня, и, хотя разум его понимал всю безмерность, бездонность падения, отчаяния и безысходности не было в нем. Да, думал староста, пробираясь вором вдоль чужих огорож, я остался живым, и это важнее власти и богатства сейчас. Были бы дни впереди, а власть мы обрящем, и богатство тоже еще наживем, – все верну я сторицею, только бы жить…
Пан Тадеуш Ковальчук, приютил по добру и по памятованию прежних их дней пана Ежи-Юрася, ужаснувшись виду его и рассказу его о понесенных муках-тортурах. От него спустя невеликое время староста Струсь узнал, что малая часть шляхты успела выйти из города – с ними ушли и его близкие, Марыся-жена и дочь Элжабета. По слухам, шляхетский обоз отправился в Винницу, под защиту Стефана Стемпковского, тамошнего каштеляна. Пан Тадеуш по велению опального старосты стал единственной ниточкой, что связывала пана Ежи-Юрася со внешним миром, в котором он уже был не властен ни в чем. Через него он и узнал, что козаки, выступившие против короля и существующего порядка вещей – за порушенную веру свою, потребовали от городской и окрестной шляхты брацлавской
Так и влек свои смутные дни староста Струсь в крохотной каморке у пана Тадеуша, провонявшей прогорклым духом перекаленного, жженого железа, близ кузни, под звонкий бой молотков и уханье молота, – жил и дней не считал, ибо время без власти остановилось.
Не различая ночи и дня в предвечном мраке темницы, пан Цурковский не мог уже точно определить, когда спал он, а когда бодрствовал, напряженно всматриваясь во тьму. Густая чернота отнюдь не была пустой и безвидной, подобной первозданному хаосу, описанному в первых главах библейской книги Бытия, – временами в ней воссоздавались очертания бледных, призрачных картин, виденных в детстве и забытых накрепко после, и пан Цурковский пристально всматривался в пылящие по степи брички, несущиеся на него, в размытые лица седоков – веселые, беззвучно смеющиеся – и узнавал в содрогании свою мать, молодую и стройную, шляхетно статечную, и себя у нее на руках, закутанного во что-то серое и мохнатое, видел и узнавал лик отца своего, тоже молодого, задорного, правящего горячими гнедыми лошадьми на кучерском седалище-месте. Рядом в этом беззвучном гоне из прошлого скакали верхом по обоим сторонам русские гайдуки Грицько и Левко, – он помнил даже их имена, – перешедшие вскоре на сторону царя Ивана IV в Московской войне короля Стефана Батория. Но куда и зачем скакали они в этом видении?..