– Пан староста! Пан староста!.. – белькотал он, размахивая по-вороньи своими широкими рукавами, за спиной его слышался топот множества ног, и едва расхристанная фигура Хайла уметнулась куда-то за старосту в сторону… Пан Ежи-Юрась увидал козаков.
Глаза первого, поднявшегося на крепостную стену, словно вплотную приблизились к старосте и заглянули в душу его, но, видать, пуста и уныла была душа у него, обряженного в парчовый камзол со свисающими собольими хвостами, и серые, беспощадные глаза козака метнулись за старосту в сторону, вверх, и когда за ним выросли фигуры других козаков, он кратко приказал нечто им, и те разбежались по сторонам.
– К бою… – едва слышно выдохнул староста и краем глаза заметил, как полетел за стену, в снег, чадящий фитиль от гарматы, вырванный из рук пушкаря. Козак, отобравший фитиль, не обнажил даже сабли – развернулся на корпус и двинул пушкаря по зубам. Тот снопом рухнул к ногам козака.
Вояки, cholera jasna… – устало, почти без раздражения подумал пан Ежи-Юрась и все смотрел в холодные и шальные отчаянием глаза первого гультяя, который, не отрывая пристального взгляда от старосты, сказал так, что все слышали:
– Всем стоять на местах! Кто стоять не желает – прыгай за стену!
Пан Ежи-Юрась слышал стук ручниц, алебард и отстегнутых ножен – жолнеры разоружались и складывали оружие в кучу, – и тяжелая, страшная, запоздалая догадка разрасталась в мозгу, но он силился ее удержать, не дать ей созреть и обрушится на его смятенное естество, ибо погибель была бы тогда неминуема, и блеклая, слабая мысль о том, что козаки пришли все-таки в город его с миром, а не с войной, медленно угасала в восстающем прозрении.
Козак ступил к старосте:
– А ты чего не сдаешься по-доброму, старый пенек?! Или хочешь погибнуть в бою, чтобы слава осталась о смерти твоей в хрониках исторических? Так это мы быстро исполним!
В ладном, ловком движении он молниеносно преодолел пространство, их разделявшее, и староста успел различить только краткий, призрачный блеск лезвия сабли его, услышал, почувствовал шорох разорванного воздуха над своей головой… Тень смерти коснулась его черным крылом, вздыбливая волосы, – и староста, на мгновение утративший способность к пониманию происходящего, увидел свою соболью шапчину, мягко разваливающуюся в полете на две половины и падающую к заиненным ядрам. Голова его как-то сразу замерзла и непроизвольно втянулась в плечи, и он понял, что ничего изменить он не в силах уже.
Город он сдал – позорно, постыдно – без единого выстрела, без единого удара домахи по вражескому мягкому телу. И пушки его на стенах были немы…
Дрожащая рука сама по себе уже подняла острие сабли к ножнам, но сабля отчего-то не лезла в жилище свое – то ли в некоем перекосе застряла, то ли боевой металл мистически взывал к звону ударов, борьбе и победе, а он смотрел в близкие, холодные и шальные глаза козака и понял вдруг, будто кто-то подсказал ему со стороны, что это – глаза мертвеца… Оттого и нет в них ничего, кроме холода и отчаяния пустоты, – да-да, забилось, затеплилось в старосте миготливым и неверным огоньком, – конечно, этот козак, считай, почти мертв, ибо вольн
– Нет, – сказал козак, – ты брось саблюку свою – на посмешище всем, ибо недостин ты еси оружия своего…
Но староста упрямо пихал саблю в ножны. Справившись наконец-то, он пригладил ладонью усы и приосанился:
– Слушаю вас, панове козаки!
Брови козака удивленно приподнялись, затем он прищурился и сказал:
– Дозволь, пан без имени доброго, нашему Омельку дурковатому твой кафтан поносить!
Свистнул, взмахнул рукою, и тяжелые руки опустились сзади на плечи пана Ежи-Юрася. Посыпались, запрыгали по камню подножному мелкие серебряные пуговицы, затрещала, расползаясь по швам, парча, сдираемая со старосты, взметнулись в остатний раз собольи охвостья, нежно коснувшись мягкостью меха отерпнувших щек. Он стоял молча, набычившись, уже вполне совладав со своим естеством. Так тому быть… Быть – до поры… Только бы остаться в живых, – и в свой срок, а срок этот придет неминуемо, он так же сдерет кожу с этого козака, с этого мелкого атамана разбойников на брацлавской стене. И с других, – со всех правых и виноватых, – сколько их выпадет еще до конца его жизни.
И сказал:
– Отведите меня к гетману вашему, добродии, хочу с ним говорить.
– Кто ты такой, чтобы гетмана нашего видеть? – спросил сквозь зубы козак. – А ну-мо, Омелько, сбрось его со стены!..