Вокруг лежала бездыханно глухая зимняя тишина, окаймленная по окоему дымкой дальних туманов, но удержать в себе пришлый и призрачный свет давнины было трудно, и он чувствовал, как душа исподволь развлекается внешним: замерзшим жолнером на варте, видом заиненных ядер, тусклым отсветом массивного тулова головной брацлавской гарматы… Промельком подумал о чем-то мелко хозяйственном, – ну это было природно, естественно, – он ведь державный шляхтич, – и слепящая точка света, которую он намеренно, дабы сохранить подольше в себе, унес из городских улиц сюда, на стылый ветер высоты крепостных стен, медленно рассеивалась в душе у него, теряя отчетливые свои очертания, расплываясь краями, – и когдатошние запахи увядали, сворачивались пересохлыми листьями и рассыпались в прах и труху, и лицо женщины, прекрасное и далекое, как бы задергивалось бесцветной кисеей беспамятья и забвения, в коих он и прожил все эти годы.
Он остановился близ башни, тронул шершавый, стылый камень ладонью и, прикрыв на мгновение веки, снова силился вспомнить то пронзительное и реальное из потаенного, свершившегося с ним в густой тьме той памятной ночи, где бликами нетварного света пребывали ее шепот, слабые стоны, прикосновения к ее коже, – внешняя тьма была беспросветна, но ему казалось тогда, что у него еще больше потемнело в глазах, когда его губы прикоснулись к девичьей груди, – и не мог, не мог того всего воссоздать. Да и возможно ли все это еще раз? Возможно ли вступить в реку дважды – да еще спустя целую жизнь? Помнил в остаточном, как с тихим стуком упала свеча и, почадив сладким дымком, погас фитилек, – и ее длинные ноги, лунно просвечивающие в темноте, в груде смятого перламутрового шелка…
Староста горько вздохнул, прощаясь с отходящим видением, и подумал, что, должно быть, не случайно объял его этот призрачный свет давнины, – на ресницы навернулась капля слезы, – аллея ее незабвенного имени… Да, была и такая аллея… К годовщине смерти ее, в очередные судовые рочки он отдал приказ холопам своим вырубить эту аллею – неизвестно зачем, теперь не понять, а без нее и парк стал как бы кастрированным и неполноценным, чужим. Через десятилетие, которое днем единым промелькнуло мимо пана Ежи-Юрася, парк совершенно зарос диким мелколистным кустарником, а деревья позеленели стволами от мха и начали медленно гнить… Тогда и умер в Гродно король Стефан Баторий, и началась другая эпоха… Он провел ладонью по лицу, словно можно было стереть неотступное, и ладонь словно слышала морщины, усталость и старость лица, глубокие и не вытравимые следы, оставленные изжитым старостой временем.
Господи, – подумал, содрогаясь от внутренней муки или от холода, пан Ежи-Юрась, – почто Ты мучишь меня? Отпусти с миром, дай жить по-прежнему, исполняя верно и честно свой долг и не зная об этих вот безднах несбывшегося, памяти, отчаяния, одиночества… – и посмотрел в низкое дымное небо с надеждой, что Господь все же слышит его, и перекрестился, и пошел вокруг башни, охватывая взглядом белый простор, – и неожиданно увидел внизу, в некоем отдалении от стены расплывающееся в белизне, подобное раковой опухоли, большое пятно черного войска, в молчании и скрытой неистовой силе подходящее к его городу.
Господи, а это что такое?.. – староста застыл в изумлении совершенном, и билось испуганной птицей: – Откуда? Почто?.. И разве могли быть на это отчаянное какие-то ответы?
И тут пан Ежи-Юрась услыхал скрип снега под копытами лошадей и под сапогами пеших козаков, бряцанье упряжи, негромкое постукивание сабельных ножен о некий металл, тихий шелест значков, бунчуков и разом увидел теперь близ возглавителя войска, который выделялся богатым кунтушом, белый с малиновым колером стяг, и боевые хоругви, и опять-таки бунчуки куреней… Сколько же их? Сердце будто упало в низ живота, и в гортани образовалась некая мерзкая кислота, словно в рот ему сунули дуло мушкета. Неверной рукой он нащупал крыж сабли и оцепенело долго тащил ее прочь из ножен, а черная и молчаливая череда запорожцев тем временем подошла к восточным вратам и остановилась.
Что-то сырое жалкое забулькало в горле у пана Ежи-Юрася, и, наконец обнажив драгоценную дамасскую полосу, он прошептал едва слышно:
– Жолнеры… К бою, жолнеры…
Крупный станом и брюхом старый полковник с вислыми седыми усами, обряженный в нарядный кунтуш, взял у спутника пику и с силой воткнул ее в запертые крепостные ворота. Затем пернач трижды ударил в дубовые доски, и раздался крик, разодрав и разрушив хрустальную снежную тишину синеющего предвечера: «Именем короля Сигизмунда – открывайте!..»