В рядах после сего засмеялись, и старосте враз полегчало: ну конечно же, они не воевать город пришли, – да и мыслим ли бунт и сопротивление толикого числа навыкших в битвах людей? Верно, се новый поход на Волощину, как в июне прошедшего лета, когда вожди запорожцев, счастливо соединившись с посполитым рушеньем под начальством коронного гетмана Яна Замойского, преградили отход крымской орде из Волощины близ Карпатских отрогов, – и ныне опять польный гетман Жолкевский нечто с козаками затевает… Да только старосту Струся Жолкевский за многой заботой своей забыл известить, бывает такое, – староста понимал все хорошо, уряд у польного гетмана куда как обширнее городского, а Брацлав высит стены свои на самом кордоне дикой степи… Отсюда – недолгий путь в пределы волошского господаря…. И эта оружная козачья орда – суть первое войско похода сего, только вот забыл польный гетман оповестку прислать достоверную…
Эти краткие и недоуменные размышления отчасти образумили и успокоили старосту, вдохнули ощущение некоего зыбкого мира в душу его, но все же что-то противилось в нем этому ясному миротворному и державному строю, ибо, как у человека бывалого и государственного, ум его усматривал в изъясняемом самому себе в утешение некие несообразности… Так, первая из них была та, что польный гетман не известил нарочным его о передвижении по Подолью толикого количества оружных людей и о сборе их под Брацлавом – хорошо, если в волошский поход, а ежели нет?.. Как быть тогда? Другое: староста видел теперь уже со всею отчетливостью подтягивающиеся медленно из открытой степи козацкие возы, сцепленные особливым воинским табором, который представлял собой готовую неприступную крепость, движимую мерно волами, приуготовленную к бою, к осаде и к другой войсковой хитрости польной. Но и этому можно было найти разумное объяснение: каждому подданному Речи Посполитой известно, что в походах запорожцы часто, но не всегда, разумеется, передвигаются подобным манером во избежание неожиданных нападений со стороны кого бы то ни было – в таком хитроумном сооружении сотня козаков способна отразить нападение десятикратных сил крымских татар или пятикратных же сил отважных польских жолнеров.
Тем временем спешившиеся козаки уже принялись топорами трощить крепкие городские ворота. Староста видел, как на стене заметались сторожевые жолнеры, задымил зажженный фитиль, пушкарь опустил ядро в жерло гарматы и принялся забивать его пыжом; хлопнул одинокий выстрел мушкета, – внутри стен, в улицах, заливисто зашлась лаем собака, и вскоре большая толпа горожан устремилась к воротам. Пан Ежи-Юрась, совладав наконец-то с собою, подошел к борту внешней стены и подал владетельный голос:
– Кто такие, панове?..
– А ты кто таков, старый хрыч?! – крикнул ответно полковник в дорогом кунтуше. – Уж не староста ль Струсь?
– Да, это я. И потому приказываю отойти на десять шагов от ворот и прекратить долбать топорами. Известите: кто вы и что, зачем пришли к городу нашему?.. В случае неповиновения мы открываем огонь…
– Молодец, староста, добре королевскую службу несешь, так и передам светлейшему королю при нагоде о тебе, что стоишь днем и ночью на стенах, как поганский кумир, но правильно, так и надо, бо неровен час беды на богохранимый твой град!..
Красавец-
– Давай-ко, пан староста, прикажи воякам своим открыть ворота по-доброму, мы приустали в пути и голодны вельми, сам ведь знаешь, каково это нашему брату, ибо родом ты наш и памятен дед твой Якуб, удачливый воин на кошу Низовом, – знаешь, что нет под солнцем ничего злей голодного козака. Так что не доводи до греха!
Староста Струсь был весьма удивлен поминанием деда и рода его, сколько же должно пройти еще лет, чтобы все это темное прошлое забыто стало под этими хмурыми небесами? Но счел ниже достоинства своего говорить о том с неизвестным полковником из степей и сказал о другом:
– С чем пожаловали, панове козаки?
Спросил так все-таки неожиданно для себя, ибо прежде хотел пригрозить полковнику огнепальной стрельбой из ручниц, ибо козаки все продолжали трощить городские врата, невзирая на его приказание-просьбу.
На ратуше одиноко бомкнул колокол, словно звонарь, видя перекликающегося с козаками старосту, в замешательстве не решился бить в заполошный набат.
– Да что ты, полковник, с ним водишь балачки? – воткнулся другой козачина в оксамитовом алом колером жупане, отороченном по груди черным собольим мехом и блестящим серебряным галуном, – Так и состариться можно прежде всех век. Дозволь, батьку, сбить его яко толстую птаху с-под небеси!
И выхватил молниеносно из притороченного к луке татарского колчана оперенную черным пухом стрелу, единым движением сбросил с плеча драгоценный лук, крытый тонкими серебряными пластинами.
Староста инстинктивно присел за зубцом.
Но полковник удержал скорую руку расправщика и сказал ему так, что и староста расслышал произнесенное: