Мироколица в глазах старосты перевернулась вверх тормашками, ноги беспомощно засучили в пустоте, заголившимся брюхом он ощутил режущую, давящую боль – держа за ноги и слегка приспустив, его свесили вниз головой над Брацлавом, и заплывающими тяжелой кровью глазами он видел свой город, будто нависший над ним тяжелой каменной глыбой: его островерхие крыши и дымари, курящиеся мирно дымками в прикровенном свете предвечера, белокаменную красавицу-ратушу, толпы мещан, посполитых, верховых козаков, несущихся по узким улочкам, слышал среди разрозненных звуков одинокий и безотрадный звон сражающегося где-то в переулке оружия, кто-то из шляхтичей все-таки обнажил свою саблю, отстаивая доброе имя, добрую честь для потомков… Староста видел в этом черно-белом небе города и земли все родное, милое сердцу, любимое и прощался, шевеля вывалившимся изо рта языком.
– Ну шо, атаманы, – услышал он сверху вопросительный глас, – хай летит к бесу в обоймы?.. Бо важкий, кабанюка!
– Хай еще повисит, – отвечено было ему, – а ты, дурень, не трать свои силы: возьми мотузок и пришпандерь защитника этого к пушке, и кто кого перетянет – хай испытает судьбу!..
Вязали пана Ежи-Юрася, бросив на бок под крепостной борт, – он отошел головою немного, пока козарлюги искали веревку и путали петлей и узлом ее на его голенях. Руки и ноги дрожали у старосты – он пытался что-то сказать этим гогочущим дикарям, но язык, прикушенный крепко зубами, когда затаскивали обратно на стену, был нем и недвижим. Туман, звон и кровавая пелена немного рассеялись, и он увидел в некотором отдалении заваленного на спину и истошно визжащего подпанка Хайла, сучившего тонкими ножками в путах широкополого поповского одеяния.
– Сдирайте теплую рясу с него, – слышал он голоса. – Подарим панотцу Стефану, шоб не замерз!..
– Та панотец Стефан не наденет на себя такового – после этого чиряка. Только если в печке спалить…
Староста так и не уразумел, что козаки делали униату, что тот так брыкался и визжал. Может быть, обрезание некое или нечто подобное?.. Станется с них. И не такое удумают. Затем в подпанковом писке и вереске он различил свое имя, и до него постепенно дошло, что подпанок, показывая козакам свою разбитую голову, жалуется на него… Голова прояснилась уже окончательно, и звуки, смысл изнесенного складывались в осмысленные слова, которые Хайло в животном страхе орал козакам:
– Панове! Освободители от тирании! Дорогие наши козаки! Мы ж так вас ждали-чекали с мещанами града сего! Я ж лез на стену сию, абы главного угнобителя сего, рекомого старостой Струсем, скинуть униз, дабы мозок его, коий мучительства и тортуры для бедных нас выдумал, разлетелся шматками на посполитых тынах! Дабы сполнить Давидом некогда прореченное:
– Раз ты герой и помощник нашего правого дела, – сказал атаман, – что же тебе в поле идти? Нет, мы тебя чествовать будем, преосвященнейшим владыкой тебя называть, ручки святые твои целовать и благословение на наши дела благородные от тебя получать. И раны твои, понесенные от сего, тебе же подобного борова, гетману нашему предъявим, – может статься, и наградит тебя не только веревкой на шею…
– Не надобно мне наград никаких, – кричал униат, – по смирению моему не надобно! И язвы мои наисветлейшему гетману без надобности, недостоин аз чести такой… Вы в поле отпустите меня, и се будет наградой мне лучшей!
– Недаром, вижу, в поле ты просишься, – сказал атаман, – а ну-мо, хлопцы, вяжите и этого толстого, чтобы не убежал по дороге, и препроводите к полковнику Лободе, – хай разберется: не признает ли кто здесь этого рыла свиного?
Отчаянно вопящего Хайла перевернули на брюхо и связали запястья веревкой. Это было последним уже, что увидел здесь староста Струсь, – Омелько-дурковатый, как называли козаки дюжего детинушку, мучителя старосты, окончив путать лядвия пана Ежи-Юрася вервием, ухватил его поперек тулова и бросил за стену.
Пану Ежи-Юрасю на мгновение показалось, что ноги его вышли из суставов своих, – и боль от удара, хлестнувшая плетью, завесила свет и позор этого дня черным и непроницаемым пологом.