– Вот как? – нимало удивился судья. – Так ты, значит, янгол, а не человек во плоти! Так тем паче заспивай мне янгольским гласом, – когда еще вне церкви мне янгола доведется услышать?..
– Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей… – зачастил фальцетом расстрига, – и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое…
В глазах Тимошенки нынешнее облачение униата совлеклось и будто рассыпалось гнилыми кусками, – и он снова увидел того забытого за истекшим множеством дней человечка с запекшейся кровью на месте выдранной бороды, с обрывком цепи на грязной шее, который скребся по трупам из могилища в сердце степей, богомерзко в животном страхе волая… Блеснул во внутреннем зрении у него отчаянный свет и жар того дня, первого дня новой войны. И он сказал, будто бы отрицаясь от этого тяжкого, смутного воспоминания-видения, и произнесенное слово его было пресно и не властно над уже свершившимся, но не свершенным:
– Хватит, – и добавил, оземляя чудо жизни казненного по его приговору расстриги: – Вижу, жив сей псалом в твоей памяти дрянной, хотя и не хочешь раскаяться…
– Хочу, пан судья! – зачастил пьяно опознанный, добавляя к свидетельству памяти и строй своей речи.
Не слушая больше его, Тимошенко приказал вартовым призвать по особому делу гетмана и, когда тот пришел, мельком глянув в сторону перепуганного насмерть подпанка Хайла, сказал:
– Вот, Павло, крестник твой, – полюбуйся…
Павло обернулся к стоящему в стороне и, признав того видом, лицом побледнел.
Расстрига прижал к груди кулаки и упал на колени.
– Да, – выдохнул гетман, – узнаю этого человека… Но теперь…
– Теперь?.. – не дал ему продолжить Тимошенко. – Разве ты не хочешь снова даровать ему его подлую жизнь?!
– Я не должен, судья, оправдываться перед тобой, – сказал глухо Павло, – но хочу только сказать, что этот человек ныне – твой, суди как знаешь о нем, но знай, что сейчас он достоин б
– Панове… – бухнул лбом в пол подпанок Хайло, – панове… Ну за что же меня – еще раз…
– Пой пятидесятый псалом, – сказал Тимошенко, – а как споешь, отправишься под Струсеву ратушу на свиданку со шляхетским лазутчиком…
– Помилуй мя, Боже, – недолго думая завопил расстрига, – по велицей милости Твоей!..
– И кто из вас двоих останется жив до утра, – останется жив и потом, и будет отпущен на четыре ветра земных, – сказал Тимошенко.
– И по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое!..
Открылась дверца со скрипом, прорезалась в который раз тьма серым и неживым светом, – пан Григор зажмурился, – значит, не спал, – но ток мыслей, чувств и наплывающих разрозненных воспоминаний нарушился отчего-то, словно нечто должно было произойти, и его жизнь здесь, в подземелье, на клочке соломы, закончиться. Он расширил веки глазные в светлый проем, где кто-то стоял, разглядывая во мраке его, и прошептал пересохшими отчего-то губами:
– Что?
И стоявший, а это был вартовой козак, сказал, как порешил о нем генеральный судья мятежного войска.
Ничего не дрогнуло в пане Цурковском, словно душа его давно уже омертвела и осталось одно только тело – жалкая и ненужная оболочка из мяса, кожи, сухожилий, костей, но как же ему жить без души, – и зачем?.. Вот, значит, какой будет она, его смерть… Сжалось сердце и трепыхнулось в глухом, кромешном отчаянии – никакого майдана тебе, никакого прилюдного последнего подвига, что украсил бы отечественные хроники исторические, никакого доброго слова вслед уходящей к Богу душе, а подлая, тайная смерть в этом адовом мраке кромешном… Боже мой… Но почему? – что-то сопротивлялось в нем, не до конца еще умершее и смирившееся, не до конца побежденное этой безрадостной жизнью без пани Кристины, без смысла и без любви, – почему должен
Может быть, тот, супротивный ему и неведомый поп-униат?..
И он, – пан Григор Цурковский, – разорвет на куски жизнь и душу неведомого ему человека?
Вот этими пальцами – разорвет в кровавые клочья чью-то теплую, пред ним ни в чем не виновную плоть?..
Он – Григор Цурковский, наследник древней крови, ровесницы славных Пястов, – вот этими тонкими, благородными пальцами…
Ведь таково условие, поставленное ему этими живодерами, нелюдями… И он должен воткнуть большой палец правой руки в живой глаз человека, добираясь до мозга, чтобы убить?..
Боже… Боже…
Вот этот палец, извлекавший когда-то неземные звуки из
Нет…
Для чего? – Чтобы жить…
А жить – для чего?.. Чтобы снова вернуться в свой старый, холодный дом, налиться угорским и все позабыть…
Полноте, да возможно ли это?.. Возможно ли будет подобное позабыть?..
Для чего ему выжить?..
Нет… Незачем это…
Пани Кристина, чем моя смерть будет лучше и краше твоей?.. О, жестокий наш век, – ее, столь прекрасную и совершенную, проткнули копьем со спины, и меня – еще неведомо как, но тоже – по-варварски… И зачем, для чего судьба даровала мне эти долгие годы – после тебя, без тебя, – для чего?..
Чтобы так умереть…
А может, выжить сейчас, поправ кровь, честь и закон, – и после…