Панство уже вволю насиделось и нагулялось по-холостяцки на земле брацлавского хорунжего, подступавшей под городские валы, и некоторые разошлись почивать по шатрам.
– Завтра, когда возьмем приступом город, – сказал пан Микулашский, зевая во всю широкую пасть, – стребуем с пана старосты бочку мальвазии за вызволенье. То-то упьемся, панове!..
Но и смеяться на набившие оскомину жарты, и потешаться над незадачливым, опозоренным старостой, проспавшим свой город, было уже лень шляхтичам. Кто-то равнодушно ответил:
– А козаков, кто не успеет унести ноги свои, набьем на пали[19]. Кто там в городе кат-малодобрый?
–
– Да, тако и сотворим!..
Костер дотлевал в оттаявшем круге черной земли.
От заката осталась багровая, неприметно сужающаяся и сходящая на нет полоса, будто где-то там, на краю земли и человеческого бытия приоткрылось ненадолго вместилище грешных и нераскаянных душ, и отблеск этого прикровенного тайнозримого мира озарил розово бесформенные груды зимних уже облаков, идущих высоко над затаившимся городом, тронул усталые лица вооруженных людей, стоящих друг против друга со своим толкованием правды и справедливости. Сырой, тяжелый ветер, принесший неверную зимнюю оттепель, в открытом поле под городом пробирал до костей, и потому те, кто не успел еще скрыться в шатрах, спешили туда, под теплые меховые походные одеяла. На страже остался пан Микулашский с горстью чужих гайдуков – они кружком сидели у затухающих углей и переговаривались о чем-то мелком, далеком… Какие-то пасеки в Калитницах, что-то еще столь незначительное…
В надвинувшейся темноте пан Микулашский вдруг ощутил, как отчего-то усилилась в нем смутная какая-то тоска, которой не было прежде, – открытый простор, затянувшийся ночью без звезд, дышал враждебно и угрожающе. Он думал о доме, оставшемся в отдаленном углу брацлавских земель, у Кучманского шляха, по которому время от времени прокатывались в Червонную Русь чамбулы татар, о тепле, напоенном запахами только его жизни, о любимой жене и подрастающих сыновьях, и о дочери Агнешке, отразившей зеркально в себе материнскую красоту, – отсюда, из этого неуюта и холода ночи его неудержимо тянуло к ним, в ту тихую, прочную вроде бы жизнь, которой жили они все эти годы после Московской войны, – да, хороши судовые рочки для шляхтича, – ждешь их с нетерпением, как холостяцкого праздника, что длится около месяца, встречи с друзьями, с ровесниками, знакомство с соседями из другого угла Брацлавщины, бражничанье и гульба, охоты на русаков и потешные сражения, когда не столько решались дела (ну и они, конечно же, разбирались и разрешались, как же без этого), сколько все они душой отдыхали от круга привычных и насущных забот. Но вот – как все изменилось, хотя все они по видимости остались прежними, разве что на год чуть-чуть постарели, и вместо заслуженного редкого наслаждения мужским воинственным братством и разговорами непринужденного свойства, они сидели в открытой степи под своим городом, куда почему-то не смели вступить. Но ничего, – нахохлившись и задрогши бодрился пан Микулашский, отгоняя сонную одурь, и ему казалось, что и в этом их злострадании есть своя особая прелесть, ведь сколько лет уже не приходилось им вынимать сабель из ножен, и отвыкли они от мужского занятия, стали как бабы: конюшни, семейный уют, свет и тепло родового гнезда на границе Червонной Руси… И теперь – такое приятное, можно сказать, приключение… Да, пора уже кости размять, душу проветрить… Благое ведь дело – освободить бедного старосту из мятежных когтей. Верно, мало будет стребовать с этого индюка единой бочки вина, – уныло и пустопорожне забавлял себя пан Микулашский, – надобно две…
Шляхтич встал и с хрустом в суставах потянулся, глядя во тьму. Он сделал несколько шагов от костра по малой нужде, и в темноте различил несколько светящихся точек, медленно движущихся к ним, к дворянскому табору.
Пан Микулашский, отряхнув сон, подобрался и решительным гласом распорядился разузнать, кто и зачем направляется к табору. Конный гайдук растворился в ночи.
Пан Микулашский, положа ладонь на крыж сабли, рассуждал про себя достаточно логично и связно: по его выходило, что противник, если бы то был именно он, не стал бы обнаруживать себя огнями во тьме, если бы вздумал внезапно напасть, и это, по всему вероятию, не вылазка… Следовательно, мятежники тайно оставили город, убоявшись завтрашнего приступа и последующей неминуемой расправы, и се, знать, радостные горожане спешат сообщить эту новость… Ну, что же, он вполне готов первым принять знаки признательности и благодарности от спасенных ими людей!.. Верно, там и староста Струсь шествует к ним…
Пока пан Микулашский проворачивал в голове эти мысли, воротился посланный им верховой и вполне подтвердил догадки пана Микулашского: к табору приближались выборные городские чины: войт, бурмистр и райцы с толпою мещан.