Что – после? Примкнуть к жолнерам, вступить в кварцяное войско, чтобы воевать с этими проклятыми козаками, с этой козацкой гидрой, у которой на месте отрубленной головы вырастают сразу две новые?.. Нет, не будет потом ничего… Не будет… Ибо отрицается жизнь у сотворившего подобное зло…
О, przeklęty, проклятые!!! Почему!!! За кои грехи?!!
Может, все-таки…
Нет, но тогда:
Нет!!! Нет!!! – корчилось в нем его существо, как бы уже отделившееся от косного естества, приуготовившись к истечению прочь, вместе с кровью, теплом, из тела-узилищ, прочь – к потаенно и неразличимо для глаза светящейся вечной жизни, к ее полноте и самодостаточности, к освобождению от бредовых сатанинских химер этого мира, называющегося жизнью текучей, чем неразумно дорожит человек, пребывающий до времени здесь…
Снова отворилась железная дверь, и тот, другой человек, который ни в чем не был пред ним виноват, вошел в темноту пана Цурковского.
– Я все знаю, – пан Григор с трудом вытолкнул из горла человечьи слова, – и готов…
Еще удивился тому, что сказал: он готов? Да какой внутренней силой и каковым духом надо обладать для готовности так умереть?..
И осекся: звуки были безжизненны и пусты.
Дверца закрылась уже и узников объяла непроглядная тьма, в которой ничего было уже не рассмотреть.
Подпанок Хайло вытянул вперед сжатый до хруста кулак и ступил вкрадчивым мягким шагом на голос, подавившийся словом. Когда достиг подразумеваемой цели, ударил изо всех сил, утяжеляя удар разворотом массивного тулова, но кулак, проницав черную пустоту, на излете врезался в стену.
Хайло крякнул от боли и раздражения, но тут другой человек, которого Хайло обязан был убить ради того, чтобы жить самому, снова подал голос:
– Осторожно, добродею, в сей темноте можно шею сломать…
Добро делающий? – изумленный Хайло развернулся на голос и рухнул всем телом на пол, настигая вздрогнувшее слабое тело. Да, именно так: он призван делать добро. И для того ему необходима победа.
В этот день под стены Брацлава с ближнего поля, где обычно проходили судовые рочки, подтянулись шляхтичи известных и славных брацлавских родов. Еще многие из них почисляемы были русинами, удержавшими маетности в Брацлавщине с незапамятных времен Великого княжества Литовского. Это были славные князья Юрий Капуста, Михаил Вишневецкий, Василий Загоровский, братья Семашки, Григорий Сангушко… Такожде с оными были и другие знатные русские люди – хорунжие, стольники, мечники, подсудки и писари, наследовавшие свои должности от предков своих: Дешковский, Шатко, Корнивицкий, Микулинский, был здесь и значный богатый земянин Винницкого повета Иван Черленковский. Но поляки, в избытке наехавшие после заключения Люблинской унии при короле Сигизмунде II Августе, когда два государства слились в династическом и политическом браке и возникла единая громадная Речь Посполитая, начинали уже преобладать, тихой сапой подминая под свое влияние православную шляхту: сыновья местных магнатов женились на прекрасных польках-шляхтянках, православное исповедание веры год от году размывалось, дрябло, и уже дети русинов не только становились католиками по завету своих матерей, но и вовсе забывали свой природный русский язык.
Съехавшееся панство своего посланца Григора Цурковского не дождалось, а вести, приносимые выходящими из города по ночам, были весьма неверными и разноречивыми. Никто из шляхтичей не думал, что мятежников много. Напротив, один из дворян, живший поблизости, утверждал, что бунтовщиков не более сотни. В этом поддержал его и городской писарь Байбуз, имевший вроде бы достоверные сведения о том, что Наливайко вовсе бессилен, потому что во время последнего похода своего в Молдавию он потерял много людей убитыми, а по прибытию в Брацлав еще более того обессилел, вследствие отхода от него многих козаков по домам. Эти слухи шляхта приняла за действительность и решила подойти к стенам Брацлава, чтобы оружно расправиться с Наливайком и открыть в конце концов свои затянувшиеся судебные рочки.
Паны рассуждали просто и незатейливо, что стоит только им подойти под городские стены и обнажить родовые клинки, как засевшая внутри горсть козаков пылью рассеется в страхе и ужасе пред неминуемой карой. Да и что они? – кто они? – перед ними, наследниками исчисленных знатных брацлавских родов, владетелями богатств и земель устремленной к славе могучей Речи Посполитой?.. Храбрясь и подзадоривая друг друга, дворянская молодежь гарцевала в воинственных игрищах ввиду города; старики, прознавшие жизнь до края ее, цедили вино из походных дубовых бочонков в серебряные братины и вспоминали прежние великие времена и победы, когда вся эта чернь с Запорожья знала свое место и предназначение и не слыхать было подобного своевольства, – но ничего, мы еще разомнем старые кости свои в сабельной сшибке… На углях кострища, истекая душистым жиром, подсмаживался цельный барашек на вертеле на вечерю в подкрепление сил.
Холодно синели снега.