Тем временем табор наполнился шумом, треском и криками. Кое-где хлопали выстрелы, звенела сталь сабель. Однако дворяне не сопротивлялись наезду нисколько, ибо пребывали в состоянии некоей оглушенности, оцепенения. Шум исходил от брацлавских мещан, которые подбадривали себя воинственными криками на разгром и грабеж. Один из горожан тузил кулаками животастого шляхтича – тузил без ненависти, но в каком-то холодном осатанении, ведь шляхтич из Кобыленского имения Збигнев Кронковский не сделал ему ничего, да и знакомцем был давним, ибо в Брацлавщине не так уж и много было зн
– Ничего, – смеялись они, – после жара не замерзнуть тебе!..
Козаки же, исполняя наказ гетмана, освобождали от гнета мягких одежд других шляхтичей. Паны покорно сбрасывали свои медвежьи шубы. Но один из юношей все-таки пытался не даться – его жестоко выпороли нагаем, помяли кулаками и выбросили в темноту.
– Что делать с этим банным народом? – спросил у Павла куренной Матвей Саула. – Отпустить ли с миром отсель?
– Да, пусть идут, – сказал на это Павло. – До усадьбы хорунжего Корнивицкого здесь недалече… Не успеют замерзнуть…
Но никто из отпущенных не поклонился в благодарности запорожскому гетману, голые шляхтичи, прикрывая срам свой ладонями, оставались в душах своих непреклонными. Гетман знал, что даже смертью не сломить эту шляхетскую гордыню. Ну, пусть им… Такими они уродились, и сего не исправить.
– Прочь! – махнул он рукой.
И шляхтичи, пятясь и озираясь, растворились в темноте.
Павла не удивляло здесь ничего – ни легкая кара оставшимся жить, ни смерть застреленного от руки атамана Саулы, все это было привычно, обыденно. Он не чувствовал даже ненависти к этим голым, дрожащим от холода людям, по естественному и понятному праву вооружившимся на него и на козаков, – и разве могло быть иначе? – ведь он начал эту войну не так просто, ради добычи или ради обиды, хотя, конечно же, и таковыми отчасти были причины: нужна и добыча для прокорма толикого количества восставшего люда, есть и обиды – куда же без них, – ведь они живут в жестоком, безжалостном мире, исполненном разнообразного произвола от сильных и значных, да и потом, так устроен земной человек, что осыпь его дукатами золотыми, все равно найдется место в душе его для черной зависти, для обиды, для гнева…
Но ныне, – думал Павло, – в преобладании даже не понятные обиды людские, не жажда дукатов и дорогого оружия, но нечто гораздо более существенное: покушение на сами основы их праотеческой веры – через бесовской сговор русских епископов против безгласного и мало что понимающего посполитого русского люда. И эти опозоренные голые шляхтичи из длящейся сегодняшней ночи были обычными и знаемыми людьми, и каждый из них имел свое собственное лицо, свою жизнь, – и как их было этой жизни лишать? И он, превозмогая себя, преодолевая простую логику преобладания и превосходства силою и удачей, обошелся с ними по-человечески, хотя, вероятно, должен был их казнить смертью. Но… В том-то и суть, что и они, как и он со своим войском, они совокупно-едино – подданные государства Речи Посполитой, самого крупного государства современной Европы,
Европа погибает уже целый век в огне религиозной войны между католиками и протестантами, эмигранты тысячами переходят границы, спасаясь в Польше и в Литве от слепой ненависти «воинов Святого Креста», но теперь, похоже, пробил час и самой Речи Посполитой – запоздало, странно, с этими благими намерениями о «соединении» по завету евангельскому, но известно, что намерениями таковыми вымощена дорога в ад. И разве то, что сплетают сетью наши епископы в Белзе и в Бресте, не сатанинская усмешка над нашей