Кость раздора. Малороссийские хроники. 1594-1595 годы полностью

Через несколько десятилетий после сего, когда все прошло, закончилось, возобновилось и снова закончилось, после двунадесятилетней смуты в Московской державе, когда наш король Сигизмунд едва не стал царем на Москве и когда сплыло прочь из дней жизни моей такое количество событий и приключений, о чем недосуг теперь говорить, я прочел о Павле в хронике Иоахима Бельского таковое о нем: «Byla to osoba krasna, maz ktemu nie leda, byto byl na dobre obracal; do tego puszkarz znavienity»[23]. «Человек не из обыкновенных…» – так осмыслился он и уразумелся, когда уже не стало его, и время спустя я уже выдавливал из дырявой памяти своей ту миготливую ночь под Брацлавом, и его, Павла Наливайко реченного приснопомянутого, недвижно сидящего среди общей сумятицы, – вспоминал угрюмость его, погруженность в себя, и допытовался у разума своего о причинах его отстраненности и неучастия в той страшной и безумной тризне расправы.

И сегодня уже поздно вопрошать немую и безвидную тьму отошедшего в прошлое, ибо нет никакого ответа.

Ибо только сего дня познал я, невегласный, сколь текуч, изменяем, нестоек сей зримый мир нашего как бы бесконечного бытия и как смываются без следа мутными злобными волнами смертного времени люди и жизни, судьбы и сокровенные умирания, когда даже вести о смерти не достигают тебя. С кем-то из отошедших на время в полынные, волнующиеся под ветрами степи ты хотел о чем-то вашем и малом поговорить завтра (когда отошедший вернется), но он не вернулся, – и жив ли? – ежели до самого смертного часа твоего о нем ничего неизвестно. И через десятки лет их глухого отсутствия тебе кажется, что они живы и молоды, и то, о чем ты имел нужду говорить с отошедшим, все еще важно, значительно для него и для (забытого) дела.

В этом мире так много молчания и безвестности.

И одиночества. И одиночества – тоже…

Я остался одиноким и последним свидетелем многому, что по воле судьбы увидал, в чем непоправимо для строя души был замешан, я остался один в холодном и студном безвременье Руси-Украины, матери нашей по плоти, и в безвременье Церкви нашей апостольской – матери нашей по духу, – и кажется мне, что нет больше людей… Конечно, это не так, и где-то доживают в молчании и беспамятье век свой те немногие, кого до конца не убили тогда устроители государственного порядка на земле Речи Посполитой, и кто-то остался, забытый в сей жизни, подобно мне, грешному. Но они молчат – по обычаю нашему малороссийскому – и в молчании же уйдут. Наше прошлое подобно чистому и гладкому днепровскому песку островному, на коем что ни напиши тонким прутом, будет смыто прозрачной волной: такова родина наша Русь-Украина, такова наша история… Только Бог ведает наши имена и наши грехи, и, может быть, чью-то и праведность, никем не примеченную за войной… По-человеческому рассуждению, помраченному лжеименным учением бурсы к тому же, – мало сего. Ведь нечто оставить из славы или позора – надобно нашим потомкам… Но те, кто писал своей саблей кровавую и невероятную историю нашу, разумели молчание золотом.

Впрочем, все это занотовано мной в рассуждении позднем, когда моя молодость кратко минула, прошла и жизньишка моя никакая почти завершилась, – корябаю се уже в письмовнике сотом и не знаю до сих – останется ли хоть строка из записанного, пребудет ли до скончания века семнадцатого сего и пригодится ли хоть единому из грядущих в мир сей потомков?..

Тогда же, не мудрствуя ни о чем таковом и почти ни о чем не тоскуя (разве что по утраченному теплу, ради возобновления коего я готов был даже жениться, – цур мне! Сгинь, искушающий мя нечистый бес похоти и блуда!), я мельком без особого интереса, но даже с неким раздражением, поглядел на этого сумрачного человека, нарушившего мою сладкую будущину и разрушившего мои планы перезимовать здесь до грядущей весны, и зачесалось мне отчего-то, что вовсе не должен я исходя из всего произошедшего исполнять реченное Петрей Печерским пред смертью.

Вяло и слабо сказанное по внешней видимости до того уязвило мне душу, что слов подходящих мне не найти. Досада на собственную доверчивость, даже глупоту, невесть каким искушающим образом бросивших меня в столь неоправданное, долгое и бессмысленное путешествие, в котором я прежде чуть в неволю татарскую не попал, а затем чуть ли с жизнью своей не простился навеки, ослепительно жарко вскипела в душе, и некая мощная холодная, властная сила толкнула меня как бы изнутри – прочь от этих мятежных огней, от пожара – в глубокий пушистый снег темноты: прочь отсюда! Куда угодно – только не здесь и не так! Не по-петриному, хай ему перевернуться в гробу!.. Хватит уже этих пророчеств и предзнаменований!.. – подобное билось под костью моего лба, метельшило разбуженно в чем-то по цвету багровом и вязком, как сворачивающаяся пролитая кровь, и я, увязая в снегу, проваливаясь по колено в подснежную жижу, брел уже сам не зная куда.