Отойдя довольно и оказавшись в совершенной мгле, будто бы затопившей меня до самого неба, я словно очнулся от этого наваждения: куда и зачем иду я сейчас?.. Никак путает нечистый меня, и, конечно же, надо вернуться хотя бы с тем, чтобы дождаться белого света, и если трогаться в путь, то с разумением, по битому шляху – на Луцк… Я развернулся и, попадая в отметины собственных прежде проложенных следов, снова поплелся к Брацлаву. И только потом уже – запоздало и вполне равнодушно – подивился высверкнувшему во мне именованию города: почему, собственно, на Луцк мне идти? – ведь дороги отсюда лежат во все стороны света. Можно отправиться, скажем, на Яссы, хотя что мне до них и до тамошней волошской земли? А можно на Каменец, за которым Покутье, и увидеть там горы Карпаты, которых еще не видал, и за ними, за перевалом, достичь до Угорщины цесаря Рудольфа II, но и Угры мне, признаться, совсем ни к чему… Ежели отправиться на восток – через Умань и Звенигородку, то дорога приведет меня в гетманский Чигирин, а там – рукою подать до Днепра, где на другом берегу, как рассказывали мне чумаки, новопостроил и фундовал несколько лет тому назад крепостицу Кременчуг снятынский староста Миколай Язловецкий по высочайшему повелению короля Сигизмунда III Вазы теперешнего нашего, – вниз от сего городка на днепровской стремнине и начинаются наши знаменитые на весь белый свет Пороги, потому и крепостица та чудно так наречена, ибо когда чиркает первый камень по днищу «чайки» или байдака, впередсмотрящий козак оповещает гребцов и тех, кто следом идет за ними, призывая к сугубому вниманию и к велией осторожности: «Креминь чув!», то есть камень услышал я днищем байдака… Пойти бы мне на Умань, на Кременчуг, ибо когда поднимешься Днепром до Черкасс и Крапивны, пройдешь кручи города Канева, то до Киева нашего златоверхого всего три дня пути позостанется… Но душу мою, а за нею и телеса непотребные, на ней носимые, влекло отчего-то на Винницу, Межибож, Константинов – на земли волынские, над которыми и главенствовал Луцк, – и время Брацлава было бесповоротно изжито.
И тут напоследок вот что случилось нежданное, но и объяснимое по рассуждению зрелому: едва дождался под ратушей я света небесного, едва бомкнул звон колокольный державный, как вымелся по утренним делишкам своим из-за угла некий серый человечишко с невыразительным и потому не запоминающимся лицом, пролетел мимо меня, колко и приметливо зыркнув на мою маету, затем стремительно так же вернулся, размахивая серыми крыльями одеяния, рукавами хламиды своей, и шелестяще шепнул:
– Не ты ли отирался под лестницей у старосты нашего?
Я подтвердил, нимало сему подивившись, что меня, практически не покидавшего дома пана Ежи-Юрася, здесь кто-то приметить успел.
Человечишко протянул руку мне, как бы свидетельствуя свое искреннее расположение и привет. Я ответил тем же ему – руки наши соприкоснулись, и неожиданно почувствовал в ладони своей теплый кругляш.
– Не смотри, – сказал он. – В поле рассмотришь высокий чекан этого дара небесного. Его тебе хватит, чтобы добраться до Луцка.
– До Луцка? – в изумлении шепотом переспросил я.
Может, это ангел-хранитель мой воплотился на гродском майдане, – и так исполняется пророчество Петри обо мне, грешном?..
– Да, – утвердил он, – до самого что ни на есть Луцка. Знаешь, как идти на Волынь?.. И в замке Любарта тамошнем будешь змогу иметь отработать червонное золото это: найдешь для того велебного Иону Вацуту, протопопа церкви столечное Луцкое во имя святого Богослова Ивана, и скажешь ему о всем том, что видел ты здесь, – о пане Тиковиче, о райцах злосчастных, о бурмистре, учинивших со шляхтичами известное до деталей тебе…
– Przepraszam пана…
– Помолчи, хлопче, пока я говорю, – мрачнея лицом произнес он. – А теперь накрепко и особливо запомни, а запомнив и передав о том панотцу протопопу Вацуте и луцкому старосте пану Александру Семашке, позабудь навсегда, ежели не хочешь лишиться навек языка…
– Что же, co to jest, мосце пане, запомнить я маю для луцких владычних людей?
– Вот что: козацкая банда под водительством некоего Растопчи, да будет он проклят в сем и в будущем веке, задержала и пограбила в Завихвостском бору слугу преосвященнейшего Кирилла, владыки-епископа Луцкого и Острожского, когда холоп сей Григорий, сын Степанов, лучше бы ему не родиться, с епископскими письмами и весьма особливыми бумагами возвращался из Кракова на Волынь…
– И бумаги были утрачены? – догадался я.
– Да, в них-то и заключена цена того золотого дуката, что греется в ладони твоей. Он плачен тебе за память о вышеименованном и за беспамятье о том же до скончания века… Протопоп же Иона Вацута за эту услугу прокормит и продержит тебя у Ивана Богослова до тепла грядущей весны…
Ну точно, глаз даю на выковыривание, то был мой ангел-хранитель, предугадавший насущную потребу мою, предрекший мне дорогу на Луцк и даже снабдивший целым дукатом – не талером даже, – дукат я впервые зрел за свои 22 года жития, – ну не ангел ли?.. Тогда – кто же?..