Сказав это все, человек в сером и неприметном развернулся дальше бежать, словно ни о чем таком и не разговаривал даже со мною, – я же ухватил его цепкими пальцами за рукав и сказал:
– Przepraszam пана еще раз, а за кого мне Христа Бога благодарить и молить?..
– Не благодари, братец, никого за меня. Тем паче – Господа своего. Исполни реченное. Но – и не обмани, глаз мой всюду разыщет душу твою…
Сказав так, серый сей человечишко-ангел помелся далее по майдану, и я, пронизан будучи до глубин неких потаенных своих и будто бы завороженный, и по этой причине не успев и размыслить о том ничего, вдруг пришел в собственный разум холодным прикосновением к лицу моему крупных снежинок, замедленно в некоем превеликом количестве опускавшихся на Брацлав, словно где-то в потаенных небесных хранилищах разошелся по шву громадный мешок, набитый снегом под завязь, и все это вывалилось в утренний присмерк майдана, дабы скрыть от меня серого моего благодетеля.
Таким и остался в моей памяти славный город Брацлав – упокоенно-серый, под тихим и глухим снегопадом, по-утреннему пустынный.
Я вышел через ворота, в пояс уклонившись вартовым козакам. Один из них мне улыбнулся.
Ступая по предначертанному пути, мыслию я старался не развлекаться и попусту не суесловить, держа разум в сосредоточении: читал по слову, проницая в сердцевину смысла, молитву Иисусову –
Да, теперь мне необходимо было признать, что почти все со мною и происходило чудесно, но отчаиваться по этому поводу или, напротив, ликовать до потери рассудка, было бы противно Божиему произволению обо мне, предсказанному верно (я в это верил) еще под стенами той же славной Печерской обители Петрей-юродивым. Потому-то и старался я удержать уплывающее и химерное сознание свое в узких берегах этой чудной молитвы, и, странным образом неким, проходя через множество сел, хуторов и даже таких немалых местечек как Винница, я почти не замечал ничего – ни хат посполитых, ни разверзающихся прекрасных видом долин, заснеженных и искрящихся мириадами холодных огней, – запечатлевались во мне только люди, их души, просвечивающие сквозь залубенелые, цвета древесной коры лица, иссеченные шрамами нашей жизни немирной, встречные-поперечные давали мне перекусить, плескали в кружку теплого топленого молока, повествовали о днях и делах своей жизни и в дорогу мою заворачивали в чистую тряпицу кусок черного хлеба с луковицей золотой, хотя я ни о чем никого не просил и ничего не пел из утешного им;
Так прошел я под тихие эти слова, что звучали в сердце моем, Межибож, дошел вскоре и до Константинова, старого нашего городка, где задержался только лишь на ночь.
К слову упомянуть нужно и то, что ночлеги мои тоже устраивались как бы неземным произволением, ибо ни разу не озаботился я, как бы мне провести ночь, – всегда сыскивались добрые люди, блаженные и благословенные странноприимцы, искупающие притулком как грехи свои прошлые, так и исполняющие наклонность душевную к такому благодеянию, – и я не вспоминал больше своих последних бездомовных ночей в Брацлаве. Кое-кто пытал меня о козаках, о бунте брацлавских мещан, о низвержении старосты Струся… Некие мужи посполитые, не растратившие силищи на летних полях и на женах своих, точили кремнями заржавевшие сабли, отбивали косы и острия пик… Война не докатилась еще до мест этих, мной проходимых, но я уже как бы видел ее, ощущал в здешнем почти завершенном мирном течении дней… Я рассказывал им в кратких близких словах о том, что видел в Брацлаве, ибо душою в ином пребывал, и все, мною видимое и осмысливаемое, из грубого и порой неотчетливого, едва замеченного, принимало новые формы, как бы преображалось и разумевалось иначе уже. Почти по слову Овидия…