Кость раздора. Малороссийские хроники. 1594-1595 годы полностью

Так и брел я, внутренне противясь себе и Петриному прозорливому слову, по раскисающей снежной дороге, – земля отпрянула от нашей земли, лишь припугнув до срока морозом и снегом, – да и неудивительно было это тепло благоуветливой нашей природы, ведь не пришел еще день памяти бессеребреников Кузьмы и Демьяна, моих покровителей в нищенстве, с коего и начинался по-нашему и по-польски месяц листопад, по-латыни же – November. Разум мой, скрытый во глубине отчаяния и угрюмой тоски, отнюдь не упокаивался от сырого прикосновения ветра к разгоряченном лицу моему, и усталость от долгой дороги, ходьбы не туманила и не прерывала этого утробного, инфернального странного гула, наполнявшего окрестности берестейской земли. Ушло то жуткое и многосложное ощущение, и потому ныне не восстановить спектра всего… Скажу только, что изнемог я в конце и взалкал, и свалился как бы без чувств у придорожного клена, в сырое крошево тающего снега. Так и вздремнул я, похоже, и краткий сон узрел я рассудком, не веря глазам: и не было звуков уже, различимых для слуха, ибо навершия их, если зримо представить, покрывались и поглощались, всасываясь в утробу без дна, некоей болотной трясиной, в которой глаз различил вроде кучи копошащихся, как мурашей, людишек в грязью облепленном козацком снаряжении; видел я, как немо и отчаянно бьется в судорогах предсмерти каурая лошаденка, елозя копытами в смешанных с липкой грязью собственных розово-перламутровых кишках, вывалившихся из развороченного нутра, и снова видел, как лезут через болотную трясину люди в черных от гнилой жижи рубахах, и как тонут без помощи соступившие с гати в сторону, и как по их спинам, уходящим медленно в жидкую, будто расплавленное олово, землю, торопливо топочут другие, другие, другие и новые, – Боже мой, сколько же их!.. – в достижении некоего берега, жизни, святой своей будущины… Увиденное в этом кратком и призрачном сне было настолько рельефно и зримо, что казалось, я сам хлюпаю босоног по смрадной черной воде, и это под моей стопой проваливается в бездну чья-то мертвая голова, на которую я наступил, взыскуя опоры, яко на кочку… И мне тоже нужно спасаться, но от чего?.. От чего же?.. Гул, заоблачный клекот, тугие, распарывающие небо, словно шелк, пушечные разрывы, – близ моих ног ляпают по грязи горячие круглые пули…

Я вздрогнул и широко открыл глаза, стараясь даже не соединять веки в природном мигании, и увидел мир, в котором сидел, – под кленом, близ размокшей дороги, в сырости снега… И что, что это было?.. Что – и зачем?..

Я попытался встать, но силы внезапно оставили мня, будто бы истекли в ствол дерева, в его сокровенную сердцевину, темным столбиком уходящую к самым корням, и истекли через них в землю сырую, и ощутил я себя столь старым и немощным, каким сейчас сижу на Самаре, повествуя об этом, будто прожил по меньшей мере век, и что-то истлевшее, ветхое, сухо-бесцветное, подобное мертвой кожной шелухе, зашевелилось во мне, – как бы воспоминание, не нужное никому, и я прошептал бесчувственными губами все то же, единственное и спасительное: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного…

И с легким потрескиванием, слабым шорохом, подобно древесной иссохшей в ясную осень листве, немощь старости, старчества, усталости и не знаемого мной опыта отошла от меня по этой молитве моей, но осталась в теле смертном слабость, как след, как отпечаток в доисторическом камне прожилок листа, и осталась усталость, расслаивающая костные ткани, и я опять и опять, напрягаясь в предощущении движения, не мог сойти с этого места, и снова беспечно и благостно править свой путь по луцкой дороге, покрывая версты молитовкой своей никакой, и не мог уяснить, что же со мной происходит, что держит меня здесь у болота, безмолвного и от века недвижного, – и снова день, в котором бессильно сидел, угасал в глазах у меня, и снова под надглазьями своими я видел падающие в безмолвии тяжелые ядра – в эту недвижность и гладь, подернутые густым кровом ряски, и черные столбы потревоженной тухлой воды, перемешанные с грязью, поднимающиеся, нарушая законы собственной тяжести, к безразличному небу…

Снова я видел людей – кому-то из тех, кто пробирался по этой трясине, ядром оторвало голову, и мне суждено было увидеть его в это мгновение: тело, ударив из отверстого горла тугой струей черной крови, втянулось, поглотилось утробой трясины… Голова, побитая и измятая, с проломленной лобовой костью и вытекшими глазами, отлетела в сторону и лежала ныне передо мной… Мне стало страшно, хотя я разумом понимал, что все это сон, один только сон и ничего более, и смотрел на голову эту, замечая и понимая, насколько она ненастоящая, в очертаниях расплывающаяся, словно некое марево, бесовское видение…