Так, захлестываемый чуть ли не с головой столь разновременными и потому разноликими ощущениями и наплывающими картинами, глубокое осмысление коих было чревато кромешным умопомрачением и существованием уже в запредельных слоях бытия, я, припомнив Павла Наливайку, спасительно для себя и счастливо соединил обе половинки расколотого пророчеством и видением мира, – и в тот же припоминательный миг я почувствовал, как слабеет и исчезает в пространстве тот прежде реченный гул, не дававший упокоения мне, – и уже иными глазами, исполнившимися состраданием к ней, к этой крохотной девочке, и пекущими изнутри непрошеными слезами, я видел ее, и знал все о ней, и любил ее за не прожитую еще, но предстоящую ей жизнь… Я встал перед ней на колени, в слякоть и мокрядь оттепели листопада 1594 года, и до земли поклонился ей за ту будущ
Внешнее оцепенение и глубокое тайное понимание происходящего и непроизносимого вслух спало с нее, и серьезность, и глубина ее глаз замутились тенью смущения – она легко сорвалась с места, звонко, заливисто засмеялась над неразумным древним 22-летним дядькой в свитке бурсацкой, плюхнувшимся на колени пред ней в самую лужу, обежала меня и пропала за ближним тыном.
Вот и все – вся наша встреча.
После уже, отходя от Берестечка, сквозь сплетения серой оградной лозы, я заметил ее голубой смеющийся глаз, провожающий меня прочь из сельца – улыбнулся ей, скорчил глупую бурсацкую рожу и пошел по дороге на Дубно. На душе у меня посветлело, и хмарь разошлась, – я улыбался до тех пор, пока сельцо не скрылось из виду. Я не знаю и затрудняюсь ответить, что произошло со мной в этой краткой встрече с ребенком на околице Берестечка, да и не моего разума это дело, – должно быть, подобные тончайшие связи между прошлым и будущим это были, ибо то, что переполняло сознание мое и принадлежало не знаемой будущ
Оставив позади рекомое Берестечко, к вечеру я пришел в город Дубно, славный град Острожской ординации, который был вторым по значимости городом после Острога в православной почти что империи старого князя Василия-Константина. Ведь в прозвище князей закрепилось токмо первое название града Острога, а полностью их титулом было
Ну, я мало что понимал той порой в тонкостях иерархии государственный, но то, что князь Константин Иванович первенствовал по свершениям и почету, не подлежало никакому сомнению. Да и достаточно было только увидеть тот замок на берегу Иквы, чтобы лишиться дара словесного. Только в Киеве нашем было больше каменного строения и святынь – только в нем. А вспомнив о Киеве здесь, следовало и несколько слов в целом сказать о роде Острожских – совсем ведь недавно, в 80-х годах века сего, причислили к лику святых Федора Даниловича, героя Грюнвальдской битвы на стороне Яна Гуса супротив Тевтонского ордена, а затем – героя Луцкой войны против засилья края поляками, и после – освободителя Свидригайла, великого князя Литовского, из заточения многолетнего в Кременецком замке, где накануне я побывал, а после уже – знаменитом военачальнике в войне Витовта со Свидригайлом…
Федор Данилович и отец его Данило Васильевич, с которых и начинается славный род князей Острожских и Дубенских, были прямыми потомками Рюрика и Владимира Святого, просветителя нашей Русской земли. Константин же Иванович, отец нашего старого князя, да умножит Господь лета жития его, был правнуком того рекомого Федора Даниловича. В конце своей жизни, около 1441 года, князь Федор Данилович оставил все свои мирские дела и многие войны и постригся в монахи Киево-Печерского монастыря под именем Феодосия. Жил в Дальней Феодосиевой пещере, где и упокоился, окончив бурный и не простой свой век. И вот недавно обретены были святые мощи его, о чем и ныне, в 1630-е годы, свидетельствует Афанасий Кальфонийский: