А помянув прежде святителя Григория Паламу и открывшуюся ему духовную тайну нетварного света, вспомнил я тут же и чудо Преображения Господа на Фаворской горе, – и полоумные речи апостола Петра, который узрел тот самый свет: «Отвещав же Петр рече Иисусови: Господи, добро есть нам зде быти: аще хощеши, сотворим зде три сени, Тебе едину, и Моисеови едину, и едину Илии»… Ну а что мог еще сказать земным языком Петр? Только про сени… Потому что только спустя почти полторы тысячи лет святитель Григорий спромогся хоть как-то обозначить тот свет, изошедший из преобразившегося на Фаворе Спасителя, – и то не без споров о мнениях, не без преследований, не без тюремного заключения, не без гонений… А что дано было галилейскому рыбарю?.. Он узрел невиданное чудо – и того было довольно с него. Но благодать была таковой силы и мощи, что захотелось Петру навсегда в ней пребыть, отсюда и пожелание то странное о сотворении сеней… Тако и аз, грешный бурсак-пиворез, зачесался внезапно и восхотел остаться здесь подле ног игумена Иова… Но ведь смеха достойно сие!..
Так корил я себя, словно цеплялся когтями, как испуганный кот, когда отдираешь его от древесного ствола силою, за что-то привычное и присущее мне, за свои непотребные грядущие и прошлые дни. Чувствовал я, что просто пропадаю здесь и вот-вот сорвусь в какую-то новую для меня жизнь – без кнышей и без упражнений прилежных в поедании колбасы, и без всего прочего, что составляло мою сокровенную суть, меня самого. В общем, на свою бедную голову примандрував я в это проклятое Дубно, хай ему грець! О, если бы только со мной такое происходило!.. В том-то и дело, в том и загадка, что куда бы не занесла нелегкая в веке нашем судьбина рекомого панотца Иова, сразу же окружаем был он многими и разноликими людьми, бедными и богатыми, разумными и невегласами, и каждый, так думаю, искал у него своего. И получал то, чего хотела душа. А у игумена дар был редкостный таковой: ведать помышления сердца человеческого. Ну да, есть помышление злоименного разума, есть помышление несытого брюха, есть помышление тайного уда с восседающим на оном бесе блуда, но есть и то, что тот же апостол Петр именовал уже точно и емко: «сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа…» Это, думаю так, и было главным даром духовным панотца игумена Дубенского. И вот ведь как странно – он всего-то навсего прошел мимо меня, оборванца-миркача, не знаемого и виденного впервые на монастырском том острове, а уже странным образом изведал меня до моих потаенных глубин – и не только изведал, но и исцелил мои тайные раны, быть может, мне самому даже до срока неведомые; ответил на мои вопрошания, хотя я и не спросил у него ничего; он не сказал мне ни единого слова, а я уже в чем-то изменился и преобразился.
А иначе – с чего бы вдруг мне захотелось остаться в Крестовом сем Дубенском монастыре? И не только остаться, но отринуть свое красное химерное виршевание, отрясти прах прошлой жизни и неустанной борьбы за кусок рождественского пирога или пасхального кулича, заткнуть навсегда свою глотку, из которой изрыгаемы мной как псальмы, так и словесное непотребство разного сорта, замолчать, замолкнуть, погрузиться в благое и сосредоточенное на главном молчание, быть рядом со старцем, отдать, если потребуется, саму жизнь за него, молиться и проницать духом в сокровенную суть мироздания, постигать хотя бы отчасти законы божественного устроения как мира духовного, так и мира земного…
Так и стоял я посреди двора монастырского, заклякнув и окаменев, аки столп. Да, добрый мой читальник и будущий подруг и сотрапезник духовный, весьма и весьма оглоушен бысть я всей той бурей, что во мне пронеслась в ту роковую минуту времени, когда я увидел игумена Иова Дубенского, а ныне Почаевского. Язык мой прирос к нёбу моей пасти, и я лишился не токмо дара глагола и речи своей, но и разум мой изгладился подобно, как смывается киноварь с пергаментного листа, когда буквицы растворяются корцем воды ключевой, растекаются мутным пятном и стекают долой, оставляя желто-серое нечто на толстом просвечивающем листе, приуготовленном под новую письменную нужду.
