Кость раздора. Малороссийские хроники. 1594-1595 годы полностью

О, но силен разум мой лжеименный, злокозненный и разлагающий, подобно соляной кислоте, она же «дух из солей» (spiritus salis), все, что в него попадает!.. Разве сдастся он какой-то примаре альбо фата-моргане без бою?.. Не успел панотец Иов скрыться за дверью, и не успел внутренний мой человек изумиться всему тому, что в жалких своих словесах я попытался обозначить чуть выше, как новая волна уже захлестывала утлый мой мысленный челн: ведь я, как ни крути, был до мозга костей киевским бурсаком, познал до неких пределов схоластику латинской науки, лежал под розгами ката Иуды-дьяка, полюблял больше жизни чикилдиху-мокруху и пенное пиво в жидовских шинках, да и роду был я козацкого, хотя и готовился поступать в духовное звание, – да разве нашего брата (так ответно думалось мне) проймешь такою безделицей, как поклон какого-то неизвестного монаха? Да нам хоть все Святое письмо вкупе с Псалтырью от доски до доски зачитай – жить будем так, как и жили, и делать будем то, что захотим… Конечно, есть вещи недвижные, аки скала, и недоторканные, – не спорит никто, – это православие наше, нерушимость храмов-церквей и женская верность. Если надо – братья мои, козаки, лягут костьми и души погубят за старожитность сию. (Что и исполнилось в срок, – добавляю это сегодня, из дней 1635 года, и паки добавлю – как странно: с тех дубенских дней минуло уже 40 лет, и я уже стал вполне стариком здесь, на Самаре, и игумен Иов стал уже, вероятно, в Почаеве древним старцем, и вера наша поругана унией, злочестивыми епископами, которые вышли от нас, но не были нашими, как сказал в послании апостол Иоанн Богослов, и темная часть поспольства природного нашего, как стадо баранов, пошло-таки за отступниками омофорными, поощряемое урядом из Варшавы, и многое страшное и безжалостное уже совершилось и произошло, и панство-дворянство русское предало святоотеческое исповедание веры и, минуя ту несчастную унию вовсе, приняло сразу костел, – но я, созерцая из оконца своей кельи тихие и мирные воды Самары-реки, столь обильные рыбой различной и черными раками, все вспоминаю тот давний день поздней осени 1594 года, когда я пришел в Дубенский монастырь Святого Креста и впервые узрел Божьего человека воочию. День, когда я стоял на распутье своего жития окаянного, – и мог остаться и прожить свою жизнь по-другому, в сладостном послушании старцу-игумену, но я выбрал привычный мне путь и отправился из Дубно на Луцк. Жалею ли я?.. И жалею, и нет, – ибо все в руках Господа и «Несоделанное мое видесте очи Твои, в книзе же Твоей и еще несодеянная написана Тебе суть». И ныне, когда жизнь моя пролетела, как легкая камышовая стрела крымчака в белесом поднебесье между берегов нашей Самары-реки, я знаю одно: я был самовидцем письменным того, что угодно было Господу мне показать, на что и пришлась моя жизнь, был свидетелем и тайнозрителем оного, я пытался в меру своего скудоумия осмыслить то, что пришлось мне увидеть, то, о чем рассказывали мне самовидцы другие, то, что попало мне в руки в виде судовых актов и разрозненных записей из разных схронов-хранилищ, – осмыслить, уразуметь и занотовать в свой письмовник, в меру сил выстроить ладно и прочесть те тайные знаки розги духовной, которой наказываем был за грехи наш русский народ. И конечное отступление осени 1596 года на Брестском соборе оно ведь тоже было попущено Богом – ради чего же? Да все ради того же: подобно и золото очищается от примесей и плевел жарким огнем.)

Здесь я и заночевал. По благословению игумена Иова поместили меня в малую келейку, где до вечерней службы я чуть отдохнул и над печуркой посушил свои мокрые и грязные шаровары. Вечерня была весьма продолжительна, после нее все монахи и трудники вкусили монастырского хлеба в обширной строением трапезной. После испития травяного козацкого чая игумен Иов сказал краткое слово вразумления братии. Но, признаться, я не понял тогда, да и не понимаю сегодня сокровенной сути этого слова. Было же оно как-то тоном печально: панотец Иов тихо говорил о тех бедах, которые уже так близко придвинулись к нам и которые каждый из нас пытался не замечать и не придавать им значения никакого, или, – как тот же игумен, – пытаться остановить их немощною своей рукой, я имею в виду Дерманскую печатню, да и Острожскую тоже, ибо к обеим причастен был Иов-игумен.