Крестовый Дубенский монастырь с древней историей, который мог бы стать не только жемчужиной в короне святынь Ровенщины, но и украшением среди монастырей сегодняшней Украины, сейчас стерт с лица земли. Ныне на месте, где некогда подвизался преподобный Иов Почаевский, где было создано «Дубенское Четвероевангелие» – шедевр украинского книгописания, – свалка и очистные сооружения, а над краем, где раздавался монастырский колокольный звон и совершалась непрестанная молитва, стоит смрад от нечистот. От полной картины апокалипсиса пейзаж отличает только поклонный крест, возвышающийся над окрестностями…
По окончанию трапезы, на которой меня весьма разморило от хлеба насущного и козацкого чая, я едва боролся с наплывающими на мои очи сонными видениями, – да еще и словеса игумена, которым я сперва внимательно внимал, а затем укачали они меня своей мерной негромкостью, я снова сподобился, проходя мимо смиренно склонившегося кашевара, который по монашескому обычаю просил прощения у трапезников за свою снедь и кулинарное неискусство, принять молчаливое благословение от игумена Иова. Так странно все это было. Я просто шел в негустой череде трудников к выходу: за порогом по левую сторону стоял в преклонении кашевар, справа же – панотец Иов, занесший десницу со сложенными щепотью пальцами – ради общего благословения. Глаза его лучились теплом, кому-то он слегка улыбнулся, кого-то из проходящих ласково потрепал по щеке. Другому сказал несколько слов. Когда я, проходя мимо него, с ладонями, сложенными лодочкой, – правая сверху, – и не взыскуя совсем ничего особливого, был на мгновение приостановлен игуменом и осенен вдруг, в отличие от других, полным, размашистым знамением крестным, я опешил от чести такой. А игумен еще и приложил к сему краткое нечто:
– Дерзай, брат Арсентий. Будь внимателен и запоминай все, что вскоре увидишь…
И поцеловал мою голову.
Сзади напирали трудники, исходящие из трапезной вон, и я был отнесен уже на середину двора монастырского, не успев ни понять ничего, ни осмыслить того, что произошло со мной. Странно, я ведь даже не задал вопроса себе, откуда игумен проведал о моем имени. Как-то само собой это было понятно мне: дивный старец, почти что святой, – ну что скроется от него? Какое-то имя… Да это вообще ерунда… А вот на что такое особливое он меня приуготовил словом своего благословения? Вот это потом непокоило и смущало меня долго довольно, пока совсем не забылось в разноликом течении дней. А вот ныне, когда я уже почти завершил путь свой в этом мире, я, кажется, только и начинаю понимать что-то из тех далеких, забытых кратких словес, сказанных игуменом дубенским мне, молодому и неразумному, осенью 1594 года. Но… Так уж странно и неправильно устроена душа человека, – и я, даже сегодня, на берегу Самары, среди столетних дедов-запорожцев, о жизни каждого из которых возможно написать подобную хронику, – все цепляюсь за внешнее и привычное, вместо того, чтобы пристально и доточно осмыслить то, что произошло тогда, когда Господь даровал мне увидеть великого человека, но, вероятно, таковое как раз и невозможно для человека, пока он живет на земле в своем немощном и ветшающем теле, и потому доступно мне ныне, как и прежде, лишь досужее памятование о внешнем, что знаю об игумене том, принесенное в новинах и в слухах с Русского берега Днепра, с Волыни, с самого кордона с галицкими землями, – посему и глаголю я не о сокровенном и не о духовном, но по мере моего разумения и никакого дара словесного о том, что вполне себе внешнее и понятное.