Однако недоразумение это мы разрешили к обоюдному согласию, и убытком было лишь то, что ретивые жолнеры-бездельники набили мне на лбу изрядную шишку, ударив по оному многогрешному неким деревом, – сотворено же было сие для упокоения меня при задержании и разбирательстве. Впрочем, был еще убыток один, и великий, и скорбный, но позже понятый мною как вразумительный: пока я лежал вне разума на земле и пока волокли меня за шиворот свитки следом за неистовым протопопом, выпал прочь из потаенного кармана (или же был нагло похищен ругательными жолнерами) брацлавский мой румяный дукат – таково скорое научение Божие начальному сребролюбцу… Прочухавшись в заточении и не найдя дуката своего, я опять, как в Брацлаве, впал в тягостное уныние, вскоре преобразившееся – опять-таки по слову Овидия – в настоящее горестное отчаяние: мне определенно не везло как в сем мире, так и в жизни вообще… Я ощущал себя страшно и безнадежно несчастным – в этих сокрушениях духа я дождался прибытия протопопа Ионы, который долго не хотел удалять с глаз долой сопроводителей-жолнеров моих, хотя я настойчиво просил сделать сие для последующего изъяснения тайны, с которой послан был неведомым мне мещанином из Брацлава.
Когда же все-таки исполнилась моя просьба и я поведал отцу Вацуте о захваченных козацким загоном Ростопчи тайных бумагах превелебного в Бозе епископа Кирилла Терлецкого, протопоп побледнел в покойницкий цвет и рванул ворот рясы. Челюсть его отпала, обнажив старые желтые зубы, сгрызшие, по всей видимости, не одного из окрестных мелких попов, обнажился и сизый язык, и полость рта, заполнявшегося прямо-таки на глазах густой слюной, больше похожей на пену. Пока он приходил в себя от рассказанного мной, я с неким чувством справедливого отмщения за незаслуженные побои и грубое задержание здесь, наблюдал с некоторым присущим мне любопытством и даже злорадством, как слюна панотца переполнила вместилище пасти и довольно длинной тонкой цевкой свисла вниз, едва ли не до самого пола узилища моего. Сдуру зачесалось мне, воскрешая химеры бурсацкие, посчитать, сколь на аршины изойдет на пол многоценной священнической слюны, но вскоре же я и устыдился.
Наконец-то панотец Иона Вацута переварил это известие, всхлипнул, вздохнул, отер взмахом широкого рукава излитые слюни свои и с хрустом сжал головные кости:
– Боже, это конец всего дела!.. – Затем взметнулся, рванулся жолнеров позвать, но обернулся на полушаге. – А ты?.. Ты-то сам что собираешься делать?
– Przepraszam пана, – для меня сей вопрос, можно сказать, знаменательнейший, ибо ради его благополучного разрешения оставил аз грешный теплый кров, сытный стол во граде Брацлаве и подъял труд велий добраться до богохранимого Луцка…
– И что же – ты хочешь денег?.. – Деловитость и сухость, нарушенные ударом известия, мной принесенного, возвращались к луцкому протопопу, и он кратким и почти безошибочным путем двигался к сокровенной, вполне известной ему сути несовершенного человечьего естества, зная и ведая, как заслуженный духовник, слабые души людей. – Сколько же?..
Но я, конечно же, попытался выглядеть лучше, чем был на деле. Конечно, денег мне тоже хотелось. Гением человечества был тот, кто их изобрел. Ибо нет пути короче к тому, чтобы открыть потаенную скрыню в душе живущего человека и выпустить на свет Божий всю мерзость и зло из него, тайное сделать явным. Да, денег мне хотелось, тем более что дукату моему приделали ноги, но я сказал по-другому:
– Нет, – (О-о, это великое
И изумился еще раз себе: неужели это я говорю? Или, может быть, встреча с дубенским иноком в некотором смысле преобразить уже успела меня?
– Чего же ты хочешь? – удивился Вацута. – Говори, но без пространностей и промедления!
– Близится зима, – завел я волынку, – а я не имею где главу преклонить, чем заняться и чем пропитаться мне до тепла…
– Хорошо, – сказал протопоп, – я понял тебя. Ты, кажется, киевлянин?
Я подтвердил.
– И обучен письму, счету и пению?
– В малости бурсу закончить я не успел и высвятиться в попа, подобного вам, велебный отче Ионо…
– Я отправляюсь к старосте Александру Семашке с твоими печальными новостями, с ним же – в отсутствии владыки Кирилла – мы попробуем решить вопрос о твоем житье в Луцке.
Он распорядился жолнерам не только освободить меня из узилища, но и от пуза накормить за счет церкви соборной в шинке у еврея.