Разумеется, Брацлав, к которому успел я привыкнуть за время жизни моей, в значительной мере уступал величественному городу этому, коий, не скупясь на злато и серебро из ризниц своих, украшали и оздобляли застывшими в камне молитвами-храмами как владетельные князья литовского рода, так и луцкие владыки-епископы. Много примечательного и удивляющего не готовую к толикой красе душу было в преславном сем граде, но не место и не время повествовать здесь о луцких приметах тогдашних, ибо прежде времени иссохнут сажевые чернила в моем скудоумном каламаре.
Велебный в Бозе панотец Иона Вацута, протопоп церкви столечное Луцкое святого Иоанна Богослова, был в городе нареченном фигурой известной весьма как по славе, так и по трубному гласу, более приличествующему диакону с орарем, от слова «
– Да, – удостоверил догадку мою торговец расписных свистулек из глины, – это панотче велебный Иона, велик зде человек!.. Если что не по нему здесь, то только преосвященный Кирилл альбо пан староста Александр Семашко могут помочь виноватцу неудовольствия… Но обычно втроем они, аки Бог-Троица, нераздельны с недавней поры…
– Зачем, братец, осуждаешь ты сего служителя Божьего, – сказал я, защищая издали не знаемого мне луцкого протопопа, – ведь он духовник ваш, – разве не так?
– Так, пан молодик, но и тебе не стоит столь быстро судить о наших делах городских, неудовольствиях наших и осуждениях, – сказал торговец, дунул в свистульку свою и отошел от меня.
Может быть, я кривил душою своей, может быть, ведь я получил уже плату за путь свой, хотя и читал я молитву Иисусову, искупая некую провину мою, – кто знает. Но плата первая влекла за собой надежду на плату вторую, и вот уже нечто во мне, или же я сам, тот, что по плоти, а не по духу, и коему так важно было знать, перестав надеяться на высший Промысел обо мне, где преклонить главу мне на грядущую ночь, чего в рот положить, дабы насытить недостойное доброго слова чрево мое, и тем более – где перезимовать (ведь мне было обещано, и, может быть, и шел-то я в этот Луцк токмо за исполнением брацлавского обетования, – откуда и взялось во мне подобное самоувещевание?) – и виденное, слышанное накануне в проходимом сельце Берестечке и в Дубно уже совсем оставило не токмо рассуждение мое, но и вместилище памяти. И вот, стоя посреди развеселого, богатого и гомонливого базара, от века не знающего ни о чем, что святее выгоды дня продолжающегося, и глядя в степенно удаляющуюся спину панотца Ионы Вацуты, сподвижника и сотрудника епископа Кирилла Терлецкого и духовника всех луцких торговцев и мытарей, я думал от чего-то так же, как и каждый на этом майдане, будто зараженный болезнью некоей, в здешнем воздухе растворенной, я думал о предстоящей мне выгоде, иными словами – о другом золотом дукате, или хотя бы о парочке талеров звонких, и о затуманенном до сроку средстве-пути для получения оных помянутых.
Так пренебрежен был в основе своей нищенский закон, ибо отнюдь не прямую и грубую выгоду предусматривает призвание и нищенское умельство, но образ се жизни более совершенной, чем обычное течение дней, уподобленной в некоей части своей жизни юродивых, ибо напоминанием прикровенного смысла дает повод для совершения православным поспольством дела благого: милостыни…
Но тут нечто торговое, присущее базарной площади сей, со мной приключилось, и я, будучи как бы подброшен силой какой-то в направлении удаляющейся велебной спины, бросился следом, роняя в базарную мокрядь лотки продавальщиков, догонять наследника Мельхиседека, не обращая внимания на ропот обиженных и на ругань, повисающую на моих раменах безответно. Панотец Иона, имея зрение не только переднее, но и заднее, почувствовал мою устремленность к нему, оглянулся, а потом, прихватив полу роскошной рясы своей, побежал, сверкая серебром и отливом исподнего меха, к двум бездельным жолнерам, глазеющим по сторонам и лускающим семечки подсолнуха.
Что было после – нет нужды описывать, ибо то дело известное.
Как выяснилось значительно позже, рекомому протопресвитеру приблазнилось, что чужак, объявившийся на базаре, намеревался подло-преступно лишить его драгоценного дара жизни и, укрыв в складках плаща остер венецийский кинжал, погнался за Божьим слугой.