И сейчас до рези в глазах смотрел в средоточие голгофского Креста, и холодные бесцветные губы его шептали молитву, чудесную силу которой он не раз испытал на себе в обстояниях, и думалось, предвиделось панотцу, что сей праздник Воздвиженья для него вроде Пасхи осенней, но какая Пасха может быть осенью, в начале нового года?.. И снова уходила, и пропадала досужая смятенная мысль, и снова вливался в душу его давний свет бессмертного и неувядаемого полдня, и душа упокаивалась, умиротворялась в блаженном тепле. Что же, – думалось тогда панотцу – Светлая Пасха Христова всегда пребывает с каждым из нас, хотя порой мы забываем о том, – и не отменяема ли она некоей зимой или осенью, чередой рекомых уходящих времен?.. Кто ответит: возможно, круг времени на земле, сутью которого является Пасха, движим ею и сотворен для нее?.. Ибо не было на земле события большего, чем Крестная смерть и Воскресение Воплощенного Слова?.. Что же, – напряженно думал священник, – некогда, через две тысячи лет, как рассчитали Пасхалию богословы из Киева, Пасха сместится на лето, а через миллион лет, вероятно, – даже на осень, и будет тогда осенняя предвечная Пасха, и воспоет в духовной радости Церковь земная тех наступных веков:
И взмывала светлой птицей в душе у него неудержимая радость, и Крест, казалось ему, выпускает острые зеленые стрелы побегов, тянущихся г
Павло стоял за спиной панотца в густой коленопреклоненной козачьей толпе. Смотря временами на Воздвиженский Крест, он видел согбенную, некогда сильную спину священника, его седые, пожелтевшие от изжитого века волосы, собранные на затылке в косицу. Единожды ему показалось, что на плечах панотца смутно просвечивает огненный крест, вдвое меньше голгофского, пред коим молились они, – он прикрыл на мгновение веки и когда снова посмотрел на священника, креста уже не было.