– Нет. Опять ты подменяешь изъясненное зло на добро. Нил-подвижник, сие говоря, имел в виду каждого человека, с мелким и несовершенным его, в его малых днях. Ты же, под видом исполнения малого, в большом преступил. Вот как об этом сказывал тот же сорский монах:
– Не знаю, отец, – сказал Павло, – Но как же быть с этим, чего до конца постичь не могу:
– В этой великой молитве мы просим простить неразумие наших личных врагов, их заблуждение, их души в сени греховной, – но разве эта молитва учит нас непротивлению вражеству? Нет. Она освящает стояние противу них по нужде вооруженной рукой, когда они посягают на святая святых – нашу веру, сохраненную нерушимо со времен великих апостолов, нашу единую Церковь, установления святых Вселенских соборов, на жизнь человеческую. Разумеешь ли, гетмане? И нет здесь противоречия, но ясная и бесконечная глубина, чистота и благотворность Христова учения и премудрого Божественного устроения. Это не значит, что каждый из нас, православных, всем хорош и тем более свят. Уклонения человеческие неизбежны, и все мы рождены во грехе. Но по промыслу Божию мы стоим ближе к Животворящему Источнику, нежели иные яз
– Да не будет! – сказал твердо Павло. – Спаси Господи вас, панотец!
– Благословение на тебе, сыне мой, будь непоколебим в служении истине. Но запомни еще один завет Нила-подвижника из заволжской московитской земли, мужа благого, чтобы уберечься от крайностей:
Простившись с панотцом, Павло через сад вышел на окраинную чигиринскую улочку, взошел на размокший от обложного дождя крепостной вал, миновал сторожевую вежу, сложенную из почерневших от старости бревен, – стены ее хранили на себе множество отметин и следов от стрел крымчаков, и остановился в виду распростершихся безбрежно полей, затянутых сумеречной кисеей мельчайших капель воды, пересеченных там и сям облетевшими перелесками. За спиной в бездействии маялся Чигирин, наполненный до краев, как чаша вином, вооруженными молодцами-козаками, детьми Матери-Сечи и Великого Луга, сыновьями большого и неосязаемого народа, живущего здесь и везде, куда достигает его мысль с крепостного чигиринского вала. Неведомой силой из тысяч и тысяч украинных русских семей избраны воины эти – лучшие, крепкие, несгибаемые, соль этой земли, дабы не оскудел сей народ, но приумножился.
На Сечи кончались детство и юность, и молодые парняги проходили суровую школу, прежде чем встать под стяги и бунчуки христолюбивого рыцарства запорожского. Он был одним из тысяч и тысяч, оставивших родительский дом, едва обсохло материнское молоко на губах. Не был лучше кого-то, но не был и хуже. Был, как все и как каждый во времени этом. И до гетманства своего прошел тысячи верст по горящей земле в разные стороны ветра: воевал на байдаках под османскими берегами, воевал по всему обширному руслу Днепра и притокам его, воевал в землях коронных, в Уграх, в Семигорье, разорял земли волошские и укрепленные замки завислянских панов. Служил сотником надворной хоругви в Остроге – особистой армии князя Василия-Константина Острожского, богатейшего православного пана, чьи маетности занимали б