После молебна, когда отзвенели предпраздничные колокола, Павло остался в церковном саду, поджидая священника. Яблони, груши, вишни и сливы лишились летних одежд и сиротливо вздымали в достижении серых небес голые ветви. Под сапогами шуршала бурая волглая листва, плыли запахи увядания, тления и печали. Вдали тускло, свинцово поблескивало зеркало Тясмина, изредка сминаемое налетающим безвидным языком ветра. Предметы, попадающие в видимый луч, – почернелые стволы деревьев, белый угол церковной стены, дальние хаты, изгиб осенней дороги – имели какую-то странность, чуждость распростертой над всем этим осени, и были как бы недорастворенными в ней, но обреченными на исчезновение. В душе у Павла крепла глубокая грусть, светлая в благодарении за счастье все это видеть и со всем этим жить, и в ней не было боли, хотя все видимое осознавалось неизбежной утратой. Да, думал Павло, всему и всем время жить, и время умирать, и, может быть, смута умов дана нам во благо, – хотя трудно, почти невозможно это принять, чтобы испытать наши души на прочность и верность, и жизнь отдать за други своя… Многим из нас дарован будет мученический венец, – слава Богу за все, – потому что каким бы ты ни был, но придет час, когда услышишь в себе зов велегласный и мощный, когда душа властно потребует слития с тем веществом, из коего сотворена, – и с чем же, с какими прибытками или утратами предстанет она пред зраком Творца?.. Мало выжить – следует выстоять… А с поврежденной душой и жизни не надобно. Что толку есть, пить и плодиться, если отнято и растоптано главное, что придает жизни смысл и значение, – и жизни не только твоей – одного из тьмы тысяч, но жизни поспольства, народа всего. Не позабыть за едой и химерным прибытком сей смысл, не променять разум на бездушный и сладостный звон червонцев-дукатов, когда враги попытаются купить за золото то, чего не достигнут войной и мучением, – да, не забыть, не забыть… И в этом опора, столп утверждения истины есть заповеданная отцами верность третьему уделу Пресвятой Богородицы, последнему оплоту державного Православия, – и защита до смерти его. Но как же быть со взыскуемым милосердием? С молитвами за врагов? С прощением их?..
Скрипнула дверь южных врат, и из храма вышел панотец Стефан. Зашуршала под ногами листва, и вновь стало тихо – священник смотрел на Павла, стоящего меж дерев. Лицо у него было бледным до синевы, глаза, потерявшие былой блеск, глубоко ввалились под бровные дуги, – взыскуемые молитвенные просветления, небесные откровения, приоткрывающие для умного зрения свинцовую плиту мимотекущего времени, не давались священнику даром, изжигая плоть его до костей. Панотец молча смотрел в глаза гетмана, избранного по слову народа для зачала священной войны. Может быть, дело войны не касалось его, уже трижды простившегося с окружающим миром? Может быть, он должен был вразумить мятежного гетмана и наложить на него епитимью за
Они смотрели в молчании взглядом во взгляд, и, верно, оба знали, о чем думал каждый. Священник знал, кроме того, и о покорных лжехристианах, которые не противились злу силою, исполняя буквально Христовы слова о
– Благословение Господа на тебе, – тихо сказал панотец и осенил склоненную голову гетмана крестным знамением. – Что хотел ты услыхать, сынок?
– Нет тишины во мне, отче. Нет твердости в деле стояния за Отечество…
Панотец горько усмехнулся:
– Мы – дети последних времен, работники часа одиннадцатого, – удивительно ли шатание нынешнее, и твое, гетмане? Можешь ли превозмочь сам себя?
– Но как же быть, панотец? Без внутренней перемоги достоин ли распочать свое дело?
– Нет, сыне, это дело не только твое. Это дело всех нас, – и тех, кто придет следом за нами. У брани Христовой со тьмой нет конца, – и путь сужается до ушка игольного. Разве мы здесь последние? Придут на эту землю, боронимую нами от тьмы, наши дети и внуки, и не закончится вольный сей род, ежели сохраним завет старожитных русских князей – святого Владимира и инших благоверных князей-страстотерпцев, положивших жизни за други своя и за эту вот землю, на которой ныне стоим.
– Я знаю, – сказал Павло, – но мы не должны забывать о милосердии, ибо, как сказано в житии преподобной Феодоры, когда провидела она воздушные мытарства души после смерти, – кто все совершил, все подвиги и все посты, но был немилосерд – с этого последнего мытарства низвергается в ад…