Корона сильна и подступна, лисьи шкуры и волчья хватка варшавского панства известны, за спиной польского кварцяного войска и жолнеров – мощный Рим, монашеские воинственные ордена, вековые сокровища-скарбы папских ризниц, вест-индийское золото… Кто же за нами? Византия уже полтора века как пала сгнившим яблоком под мягкий османский чувяк, вселенские патриархи в пленении, Московия далеко, да и там, бают торговые люди, ходившие через Путивль в пределы московские, после смерти царя Грозного свой разброд, нестроение, заговоры сильных бояр противу слабого умом и здоровьем Федора Иоанновича – последнего Рюриковича на троне по праву наследования… Никого? С нами главное – истина, правда. Добро всегда побеждает, хотя господствует зло. И где взять оружие, какие изобрести истязания, какое рассеяние предпринять, чтобы вытравить из человеческих душ эту частицу нетварного света, которая одна и дает силу если не выжить, то выстоять.
Серые, покрытые дымкой дождя обширные степи казались безжизненными, и как бы ничего не свершалось на них – никогда. Стояли от века, безгласные и ненарушимые, прорастали дикой травой по весне, цвели пышным цветом к маковке лета, принимали дожди и снега на широкую грудь, – время здесь было не властно, ибо, как и они, было сотворенным в прадавнюю седмицу Творца, – и прокатывались здесь в разные тысячелетия толпы безвестных народов – с неведомой жизнью, от которой оставались разве что могильные насыпи над прахом безымянных вождей, с войнами, в которых эта земля принимала в себя, как дожди и снега, наконечники стрел, изоржавленные, растворяющиеся без остатка в недрах клинки и подковы… И ничего не было вечного и непреходящего здесь, ибо и само время здесь преходило – исчезали народы один за другим, и не всякий оставлял по себе именование племени своего, зарастали бранные поля новой травой, и уже никто не мог изъяснить за что, с кем и когда была здесь война. Ничего не оставалось на этой земле – и только сама она пребывала вовеки.
В серой мокряди, сочащейся из низких стылых небес, в виду слепого простора осенних степей он тужился из малых своих сил человеческих объять то, что здесь было, прикоснуться душою и разумом к этому безмерно великому и всевластному, дабы исторгнуть частицу той силы, которая преобразила бы и этот серый денек, и его обмершую душу, и то, что им всем предстояло свершить. Но время, подобно земле, было непостижимо для разума в своей полноте, и лишь в сумраке памяти угольями тлело то, чего он на земле не застал, доставшееся по крови и духу от тех, кто в полках Святослава стоял противу Византии под Корсунем. Малое, по-человечьи слабое, мягкое, готовое распасться от дыхания времени (если он останется жить) или исчезнуть не знаемо (если он будет убит на дорогах этой войны), унаследованное от тех, кого уже нет, – и сего было достаточно для его жизни здесь и сейчас, оставалось только очнуться от сна ожидания и осознать, как непреложную данность, зрак и звук имени своего, слитые неразрывно с теми, кто безгласно, невидимо затерялся в этих бескрайних степях, над которыми сгущался сумрак новой ночи.
Осень. Дожди и туманы. Раскисшие степовые дороги. Оголенные черные перелески. Низкие, серые небеса. Тишина и сон родины.
И казалось ему, что где-то там, в гнездовище зла, зла-то и не было, – да и как некое зло может пересилить и превозмочь все это, большое и вечное?..
Ввечеру смотрел на икону, подсвеченную красным углем лампадки, чёл по памяти вечернее правило и, отвлекаясь от сути молитвенных слов, думал о том, что нет смерти, пока ты слышишь гул теплой отчей земли под ногами, пока видишь мягкое низкое небо, как бы накрывшее сущее громадной чашей своей, – и ты здесь, здесь, и никуда тебе не уйти от предначертанного в книгах небесных…
Смотрел на просвечивающий тепло из-под копоти лик Богоматери, на золотые складчатые ризы Ее, на руки Жены, издалека несущие сквозь земные века Божественного Младенца, – и думал, что искомое милосердие, мера (или безмерность) его в истекшем людстве сполна воплотилась лишь в Ней, и поныне стоящей в молении и взыскании всех погибших близ престола Сына. Мы же – ничто, по греховности мнящие тело свое венцом твари земной, и разум свой – господином над тварью, землей и братом своим…