И нет, не будет излито на нас конечное милосердие, хотя что, если не милосердие, есть каждый день и час жизни, дарованные нам в цвете, звуке, движении, делании?.. Это милосердие так велико и бездонно, что мы не ощущаем его, и посему нет в нас и благодарности за него. День изживается в суете, сваре, грехе и проклятии ближнего. Ангелы тьмы незримо реют в своем торжестве над распаляемой плотью, уничиженным человеческим зраком, мохнатыми крыльями со дна душ человеческих поднимая темные, кровавые страсти, дурман, слепоту и забвение, – и здесь ломаются, как сухие тонкие былки, даже те, кто знает в предании многоразличные лики погани сатанинской и кто жизнь свою положил на алтарь служения Господу… Нужен прорыв земной паутины, которая крепче шелковых прядей, прорыв плоти, кровавых и дымных страстей, пригибающих голову долу – в молитве и покаянии… Но как, как единожды это свершить?! На мерный, устойчивый подвиг каждого дня – где взять силы и душевную тишину?.. Тем боле ныне, когда мир безоглядно, в реве больного веселья и обреченности катится к своему завершению?..
Работники часа одиннадцатого… Минули, стали, как сказка, лучшие времена, когда сила была разумна, светла и направлена на делание добра, – и мир, все живые тогда дышали единым дыханием в кратком слове молитвы Иисусовой, – вспомни жития старцев-пустынников первых веков, вспомни первых насельников киевских круч… Все блещет золотыми дарами Духа Святаго, – и забыты усобицы, многоразличные ереси, смуты, тяжкие грехопадения, когда смотришь отсюда, с вершины своего несчастного, смутного века. Но ты помнишь и то, как некий старец египетский, подвизавшийся в пустыне по названию Скит больше тысячи лет назад, ответил спросившему, почему имеющиеся ныне между монахов подвижники не получают благодатных даров подобно древним? «Потому что тогда была любовь», – сказал старец, и каждый подымал ближнего своего вверх; ныне любовь охладела, и каждый влечет ближнего вниз, – по этой причине мы не удостаиваемся получить благодати. Да, узок и неудобопроходим путь на земле по направлению к свету, миру и тишине, – таким был он всегда, – и в часе восьмом, и в часе десятом. И надо идти, ибо те, обретшие бессмертную память в древних житийных пергаментах, путь свой свершили. Очередь за тобой…
Павло проснулся от света, сочащегося сквозь желтый воловий пузырь слепого оконца. Что-то едва слышно звенело и таяло в душе у него, будто медная, туго натянутая нить, тревожимая дуновением ветреца, – и свет, заполняющий чисто беленную горницу, был тоже как бы оттуда, из глубины тонкой радости, серебристо обнимающей душу. Что со мной? – подумалось почти в полусне, в сладком изнеможении, и, сев на лежанке, в красном углу, под иконами, украшенными святковыми рушниками, увидел выряженный девичьими лентами
Молчали до времени церковные звоны, и, может быть, половина Чигирина досматривала последние сонные видения на теплых лежанках, но девки чуть свет уже побежали в храм ставить умилостивительные свечи к празднику и шептать свои девичьи молитвы: «Покров-праздничек, покрой землю снежком, а меня женишком…»
Бегала так в церковь и Ганна, верная и далекая, – и было ей семнадцать годов, когда прибежала она еще затемно, по первому легкому пуховому снегу, затеплила свечку пред образом Покрова, прошептала молитву, и только после подоспели девки-подружки, и сказала ей одна из тех, припозднившихся, в шутку сказала, и все забылось потом, пока сполна не исполнилось, не сбылось: «Ну, Ганко, теперь ты за гетмана выйдешь!..»
Посмеялись девки тогда – о, как быстротечна девичья молодость и неопасенье…
А он, молодой козачина, поспешал той порой из семигорского похода домой, в свой Острог на Волынь, чтобы успеть к Покрову, но необъяснимо свернул в сторону, переправился близ Переволочной через Днепр и заехал на праздник в Миргородщину, на хутор Кыптив к побратиму своему Миколаю, загостился там, на землях Полтавского полка, и в Острог, к матери и отцу, ко дню собора Михаила Архангела, привез уже высватанную молодую – ту самую чернокосую статную девку, что в Кыптиве под Сорочинцами первой поставила свечку празднику Покрова Пресвятой Богородицы… Все это вспомнилось, и радость его, словно умытая живительной влагой давнего, молодого и светлого, умножилась и возросла.
Отворил скрипкую дверь и вышел из темных тесных сеней во двор, прищурившись на мгновение от забытого, ослепительно белого снежного цвета. Вдохнул чистый холодный воздух, влажно пахнущий снегом, черпнул ладонью пуха с земли и растер по лицу и по шее. Улыбнулся и, зажмурив глаза, оттягивал миг, когда увидит преображенный Покровом мир.
– С праздником, гетмане! – поприветствовал его проходящий мимо посполитый.
И он открыл глаза и все это увидел.