Кость раздора. Малороссийские хроники. 1594-1595 годы полностью

Хрустким и звонким ледком Покров прихватил дождевые лужи вчерашнего дня, белой мягкой порошей, как невесту затейливыми праздничными кружевами, убрал степь, целебно, светло присыпал раны остывающей предзимней земли. Курились первые (уже зимние) дымки над дымарями хат посполитых (Батюшко Покров, натопи нашу хату без дров!), господари-хлеборобы торжественно выносили из сеней пожинальники, увитые лентами и украшенные сохлыми цветами, сбереженными до этого дня с месяца серпня, несли их на скотные дворы и давали скотине – коровам-кормилицам и бычкам, коням и овцам, дабы сохранить эту живность от зимней бескормицы и от всех бед и напастей.

На сторожевой веже, на маковке Замковой горы грянула малая гармата – молодцы будили тех, кто еще не проснулся к светлому христианскому празднику. И тут же заблаговестили колокола. Рассыпчатые круглые звоны катились, как волны, вокруг, уходя в открытые преображенные белизной степи, скрываясь где-то за обрием, но не пропадая, не рассеиваясь бесследно в просторах земных, но продолжаясь в благовестах других, ибо за гранью обрия-окоема не кончалась земля, но продолжалась, и всюду жили козаки и землепашцы, и стояли храмы и церквицы малые, устремленные луковицами куполов в небеса, как овеществленные молитвы живущих, и рождались дети у них, и звенели в перезвоне друг с другом церквицы их, и выносились так же снопы-пожинальники, и незамужние девки уже служили по-своему перед иконами Покрова, прося о женихах и мужьях, прося о продолжении рода…

– С праздником!

– Величаем Тя, величаем… – могуче подпевали козаки панотцу Стефану в битком набитой церквице чигиринской, – величаем Тя, Пресвятая Дево, и чтим Покров Твой честный, Тя бо виде святый Андрей на воздусе, за ны Христу молящуюся…

Дрожали от общего дыхания-гласа огоньки множества свечей, и люди, бывшие разными в жизни, заботах и чаяниях, праведные и грешные, убогие и богатые, без царя в голове и разумные, ныне, отложив и забыв свою разность и рознь, пребывали как бы одним человеком, заполнившим душой своей храм, где свершалось великое таинство двунадесятого празднества, были едины в слове молитвы и в деле, являя собой в части своей то, что называемо целокупным народом. И не нужно было видеть глазами то, что происходило ныне повсюду на православных землях – от Сербии, Боснии и Герцеговины – чрез Московию – до самого Сибирского океана на краю света, – повсюду благовествовал светло-снежный, чистый Покров, и духовные вместе с народом возносили к небесам молитвенные слова, – и на минуту, на час или два воскрешался на этой земле, грешной и окровавленной, золотой век, погрузившийся в давнину, и люди становились едины, и прощались обиды, и зло – если как-то можно представить его вещественно – сворачивалось в остатках темных пучин – до поры, ибо князем мира сего, теснимым светлыми праздниками, был не Христос. Он был над миром, в мире и в каждом, но не господствовал силой и принуждением – но свободой, любовью, добром… Он был как бы одним из козаков и сражался незримо под крещатой хоругвью кошевой, укреплял вооруженную руку в стоянии против турка-татарина, наливая ее, как жидким свинцом, невиданной мощью, заграждая от стрел, падающих черной тучей на сомкнутые козачьи ряды, – без Него, без Его помощи и заступления, без Его попущения и милосердия – разве было бы возможным само существование Запорожья и дело стояния за истину, за Него?..

Но жизнь была разной и всякой, страшной, тяжелой или же никакой, и принимались смертные муки в сечах, в неволе и в казнях за мятежи, творились тяжкие грехи воровства и смертоубийства, продавалась сама сабля козацкая соседним господарям для участия в государственных смутах, свершались насилия даже над своими посполитыми братьями, – и вместе с тем незримо и исподволь творилось добро, малое и большое, строились козацкие храмы и попущением Божиим расстраивались козацкие монастыри, и главное, жила, пребывала в цвете и в силе земля, хоть не державно, но все-таки православная. Все это в едином порыве сливалось в нечто великое и неизъяснимое, где светлые силы побеждали закраины шипящего зла и вязкую болотную тьму, и грешник видел и знал греховность свою и неправедные дела, – здесь, пред святыми иконами, нечисть душевная обнажалась, теряла силу над рабом-человеком и власть. Пусть после, потом, он делал все то же и так же, но нынче и он преображался, как земля, чудесно и милостиво, покрываемый, вместе со всеми, омофором Пресвятой Богородицы.

«Величаем…»