Радость, поднявшаяся в нем спозаранку, не иссыхала, не оставляла Павла, хотя ослепительная краткость таких состояний хорошо была известна ему, – серебряный источник скоро иссякал и душу забирала маета и тоска, которые ничем было не унять, – и чем сильнее, глубже было духовное радование, тем мрачнее и безысходнее находила тоска. И ныне, несмотря на длящееся светлое умиротворение, на тихий и хрупкий звон медной ниточки, словно натянутой в нем, исподволь поднимались думы, не оставлявшие его со дня черной рады, – но были они покойны еще, хотя этот день был уже последним днем ожидания Лободы. Думал о старом полковнике: где он, и жив ли, в какой затерявшейся в мире церковке величает честный Покров Богородицы, – если жив?..
Сегодня, после праздничного благодарственного молебна, он скажет свое державное слово:
Но радость не нарушилась в нем, хотя завтра земля и люди проснутся уже в ином измерении жизни, и не будет иного пути, – и кто знает, какой будет эта война?.. Но тихая радость, малый светильник ее не угасал, но мерно горел в душе у него, – значит, все шло так, как должно.
Взгляд панотца Стефана, когда благословлял он народ, тоже был светел, покоен – Покров звенел и блистал над заснеженною землею.
В густой толпе козаков, расцвеченной праздничными женскими головными уборами и хустками, Павло увидел синий до прозрачности взгляд, устремленный на него, – девчонка, прибежавшая, как прочие, затеплить свечку перед чтимой иконой и загадать о козаке-женихе, козацкая дочь, будущая козацкая мать – или татарская полонянка, – что тебе, милая, суждено в этой жизни?.. – так подумал, но ясная и покойная память зарябила, как поверхность воды, тронутая языком ветра. Что-то в лице этом было такое, ведомое и знакомое с давних пор семигорских и княжеских, когда он был еще молодым сотником надворного войска Василия-Константина, князя Острожского… Он опустил глаза долу, на каменный пол, закапанный желтыми каплями воска, – и в ушах зашумел ток разбуженной крови, и разум противился тому, что вставало из памяти непреложно и властно, отвергал в изумлении, как небывалое и немыслимое, – и хотелось опять посмотреть в эту влажную, нежную синь, на это родное и такое забытое девичье лицо. Да, такой ты была, ненаглядная, в тот давний Покров на хуторе Кыптиве под Сорочинцами… Была… Но с тех пор прошла целая жизнь, исполненная тяжких бранных и хлебных трудов, целая жизнь, которой мы с тобой не заметили, и в той жизни ты рожала мне сыновей, похожих лицом на тебя… Но здесь – Чигирин, а не Кыптив, и не волынский Острог, и Покров сей отстоит от юной тебя на тысячи верст, коих не преодолеть на самом резвом коне, ибо как обернуть время вспять и воротить старый Кыптив, молодую тебя, – и меня?..
Снова посмотрел на нее, уже почти что не слыша панотца Стефана, не слыша слаженного величального хора, и погрузился в эту синеву без остатка, в нее, в свою юную Ганну, которую не взял еще в жены… Был ли то сон, или мара, или же искушение бесовское во зраке – кто скажет и кто разъяснит?..
Между тем служба закончилась, и козаки, обнимаясь-целуясь, поздравляли друг друга с праздником. Все были радостны ныне, но и в меру тревожны, ибо каждый из них понимал, что для многих этот Покров может быть и последним.
Подходила старш
В храме, на паперти, в чигиринских проулках, на радном майдане и на Замковой горе уже бряцало слово «Брацлав», – козачество и поспольство возбужденно обсуждало добрую весть, но почему Южный Буг, Подолье, Брацлав?.. Из-за сбора брацлавской шляхты на судовые рочки, на которых решались междусобойные тяжбы и споры, и рассуждались дела?.. Из-за того, чтобы в случае неудачи перейти до Днестра и укрыться в Молдавии?.. Рубеж запорожских земель недалек от Брацлава, набитого шляхтой и выкрестами-униатами, – и дух Запорожья поддержит и укрепит мятежное войско, – поэтому?.. Козаки, мещане и посполитые терялись в догадках, но гетману никто не осмеливался досаждать.