Кость раздора. Малороссийские хроники. 1594-1595 годы полностью

Этой ночью никто не уснул, кроме детей, видящих взрослые сны. До рассвета не зачинялись двери чигиринского храма – панотец Стефан со клиром служил умилостивительную всенощную за счастливый исход и крепость душ в деле стояния за попираемые святыни. Церковь, как и ближайший шинок, была набита народом. Не затихал и уличный шум – из белых степей пришли продрогшие кобзари и, пропустив по святочной чарке, ударили в струны, славя былое-минулое и близкую неотвратимую будущину:

Запорожское войско выступило из Чигирина до света. Лил дождь, снег сошел, и поля стали черны, как предрассветное небо. За спиной, уже в прошлом, остались отчаянные кобзарьи напевы, жены, матери, дети.

Начиналась война.

Сон полнился цветом, с проблесками красного и багрового, заливавшего нечто сморщенно желтое, напоминающее мертвую кожу, и не было звуков иных, кроме как бы заоблачных стонов, словно кто-то невидимый и всевластный мерно долбил билом в громадную медную доску, – что это, что и к чему?.. – пробивалась тихая, еще сонная мысль в этот цвет, в этот стон, в его сон, но пробуждения в занимающийся день не было. Затем сухо и властно брякнуло в пространстве вне сна что-то очень знакомое, почти что родное, – и староста Ежи-Юрась пробудился. Сон с красным, багровым будто бы выплеснулся из него на пол и на противоположную стену покоя, расплылся рубцами по узору ковра, будто стена эта была холопьей спиной, и некто, пока староста спал, излупцевал батогами ту спину…

Вновь брякнуло родное било на ратуше, перекрывая рассыпчато-заливистый звон благовестов православных церковок, – опять, что ли, у черного люда схизматический шабаш? – да, да, он-то и не слыхал этой проклятой музыки, а как государственный муж проснулся и под звон государственный, – еще бы, еще бы, – ратуша, кроме прочего, и построена его коштом-старанием. Вон какой звон, величественный и державный, зовущий на служение любимой отчизне, на ее укрепление и оборону… О ратуше всегда думать было приятно – она навеки останется в столице Подолья как памятник его жизни, старосты брацлавского, винницкого и звенигородского, каштеляна галицкого Струся, в крещении Ежи-Юрася, – здесь его никогда не забудут…

Первые, на ум пришедшие мысли, развлекли старосту, и ему стало почти хорошо. Да, он жил и живет не напрасно. Жил как хотел и как мог. Не поступился ничем. Да и чем, – с усмешкой подумал, – было ему поступаться, если ничего не было у него, кроме разве что веры в справедливый порядок вещей, где достойному воздается достойно. Стало быть, ему воздалось по достоинству…

Вроде бы уже и проснулся, однако багровое, выплеснутое из него, не уходило со стен. Грузно перевалил тело на бок – приятно и холодно захрустело кружево простыней, – и взглянул на стрельчатые бойницы окон. Ажурное плетение золотилось солнечными лучами, свет дробился разноцветными стеклами и падал на блестящий навощенный пол, вздымаясь голубыми столбами отблесков-отражений на стены, где в свою очередь отсвечивал от нарядных золоченных ножен наградного оружия, – неупокоенный свет блуждал по кровавым граням рубинов крыжа, и розовые, красноватые и темные до багровости отсветы висли на противоположной стене. Пан Ежи-Юрась улыбнулся: вот оно что… Замечательно… Превосходно…. И это тоже – рубины крыжа, изумруды на ножнах, тусклый блеск позолоты оружия – воздаяние по достоинству, по заслугам. Да, дни его не напрасны.