Мягкое и теплое блаженство тихо разливалось по отдохнувшему телу, и так было приятно лежать на высокой кровати, видеть свет, отражения, блики на стенах покоя, слышать бой звона на ратуше, вдыхать легкий запах березовых дров, коими слуги уже натопили голландские печи, разглядывать издалека голубые изображения на затейливых изразцах – крутобокие испанские гелионы идут по морю, должно быть, к сказочным берегам Америки. Сегодня старосте некуда было спешить – воскресенье достойно венчало его трудовую седмицу, – желтый месяц
Никому из прислуги он не мог доверить тогда это тонкое дело. Видел в Варшаве такое – и был поражен. А чем Брацлав хуже Варшавы? Брацлав – тоже столица. И у него будет – вот сегодня и будет!
И плыло разбуженное воспоминание недавнего, летнего, золотого: как споласкивал он розы в чистой студеной воде, как сушил их в тени, как разводил в розовой воде вишневый клей и держал посудину на огне, пока вода не достигла густоты и маслянистости ликера. И после тихо, с душевным волнением, взявшимся невесть откуда, обмакивал каждый цветок в эту теплую жидкость, стараясь, чтобы цветок был везде одинаково влажен, осторожно стряхивая лишнее… Когда розы просохли, самолично обсыпал их истолченным и сквозь самую тонкую кисею просеянным сахаром, нежной пыльцой или пудрой, и укладывал поочередно готовые сентифолии на большое серебряное блюдо, затем выставлял их на жаркое полуденное солнце и наблюдал, как разогретый солнечным теплом сахар всасывается в нежные лепестки и, обращаясь в кристаллики, превращает розу в конфекту.
Мог ли помыслить о сотворении такой красоты кто из предков его? Тот же отец. Или дед. Грубые, неотесанные вояки, даром что шляхетского рода из Белзского воеводства, из Коморова, застрявшие на Подолье во время одной из домовых войн полвека назад, – да что там понимали они в утонченной красоте, только что рубились в боях, хлестали горилку и насиловали разбежавшихся по округе простолюдинок, завернув на голову исподнюю юбку… Только к концу своей жизни дед образумился, прочухался от кровавого хмеля и выкрестился из схизмы, перейдя в католичество, стал человеком, и их тем самым выведя в люди – чуть выше на пару ступеней. А так – быть бы и ему, старосте Струсю, козаком из надворного магнатского войска Романа Сангушка или Анджея Вишневецкого, – ну, понятно, не козаком голозадым, не воровать лошадей и не дудлить без розуму горилку, как воду, как это темное дурачье, иль чикилдиху-мокруху, или как там зовется та смрадная дрянь, от которой очи лезут на лоб, а из задницы черный дым валит… Но все же – кем бы он был даже в том войске надворном, если бы не благодать святого креста великой Церкви святой католической, – да-да, вот она – овеществленная сила той благодати, уловленная дедом Якубом.
И теперь – прекрасные сентифолии, сахарные цветы, тусклый, приглушенный массивностью звон серебряных кубков, уставленных смарагдами, расписанных тонко многоцветными перегородчатыми эмалями, душистая мальвазия медового цвета в них – помянем, пани Марыся, жена моя ненаглядная, деда моего Якуба, а с ним и отца моего Станислава, этим прекрасным сладким вином, – и еще в погребах многосложные вкусом бургундские вина, – о да, не пойло то, чем когда-то заливался дед Якуб, пока не вышел из схизмы. Как спустишься в подвал за вином, чтобы нацедить из бочки кувшин, так и застрянешь там на полдня – невозможно выбрать из десятка, какое же ныне подходит к столу: это иль то, или десятое, или вот то, густое как сусло, коему и счет лет уж потерян… И еще вон – глаз радует и душу греет теплом – золотое оружие – награда и дар короля Сигизмунда III Вазы за безупречную, твердую службу в воеводстве Брацлавском – воплощение покоя и достоинства Струсева… И хотя не произошло ничего в его мыслях и мягких, не без приятности, ощущениях, когда помянул он мысленно отошедших в мир справедливейший деда с отцом, однако воспоминание сих двоих не могло углубить и продолжить, и тем более укрепить то, что исподволь вызревало в старосте ныне.