Что это было? Назвать это счастьем?.. – удивленно подумал Ежи-Юрась, – только откуда вдруг во мне такие слова? Впору изъясняться Пекалидовым слогом, оставить староство и взять в руки лиру придворного песнетворца – наваждение… Впрочем, не без глубокого смысла, иначе к чему здесь памятование Симона Пекалида[8], острожского батального одопевца? Да, еще немного прикопить славы и румяных дукатов в скарбницу, и к сентифолиям, к кубкам и ратуше можно будет прибавить прекрасное твердое слово. Вынайти для того из шальных бурсаков-борзописцев способного юноша, высечь его хорошенько лозой, дабы забыл свои школярские бредни и вертепный ляльковый театр, а потом накормить до отвала, дать ему угол, десть бумаги, дюжину перьев и розчиненной сажи в капле воды – пусть пишет, собака, во славу его: какие победы одержал староста Ежи-Юрась на бранных полях под Брацлавом, как одарен был своим староством в славное воеводство каштеляна волынского и брацлавского Анджея Вишневецкого, как фундовал ратушу-памятник и как мудро, как хорошо управляет он сегодня городом и поветом, как справедливо рассуживает на осенних рочках окрестную шляхту… Усмехнуться бы мудрому, пожившему и повидавшему на своем веку немало старосте в седые подковой усы – усмехнуться да отогнать досужую мысль, но на то и дано воскресенье всему человечеству, дабы праздновал всякий его как захочет.
Вот он и празднует – так.
И потому досужая эта мыслишка тянула за собой мысли другие и новые, каковых ранее в голове его не бывало, – и уже с некоей легкой печалью староста Ежи-Юрась думал о том, что ратуша есть творение рук человеческих, но не духа. Да, ей остаться. Но лет через сто или двести разрушатся стены ее ветром, дождем и снегами, или умыслом злых человеков – кто знает, что будет в наступных веках, и не будет тогда уже старосты Струся, чтобы заботливо ее починить. А может статься, что неблагодарные горожане, их дети, их внуки разберут по камню ее, дабы замостить камнем какой-нибудь выгон-майдан для сборов галасливых своих, чтобы удобнее глотки драть было на королевскую власть. И больше не бомкнет мощное б
Так и звучал тот гексаметр под древними небесами, передаваемый из уст в уста, из поколения в поколение… Вот оно, бессмертие славы и подвига на какой-то крошечной войне городов, каждый из которых был в пять раз меньше Брацлава… И от этого, тянущегося из некоей бездны его, старосте становилось немного тоскливо. Да, сентифолии, удивительные сахарные розы-цветы, здесь ничего не решали. Он пытался вернуться к тому блаженному состоянию духа, объявшему его после пробуждения, и снова пристально всматривался в противоположную стену покоя, где блики и отсветы сдвинулись в сторону и голубые столбы света, поднимающиеся от пола к высокому потолку мореного дуба, ощутимо позеленели. На ратуше не звонили уже, и из прежнего трезвонили вразнобой одни только церковки схизматов, будто бы сговорившиеся расколоть небесную твердь своим благовестом.
Значит, – подумал староста Струсь, – так тому быть, ежели сердце хочет того, – сегодня же гаркну на сбор всех быстрых разумом юнаков, кто знает начатки латины и виршования красного, иначе, что же, напрасна жизнь моя здесь?..
С тем и откинул тяжелый полог шелкового одеяла, опустил ступни на пол, поеживаясь слегка после блаженного тепла мягкой постели. Прошлепал босоног к узкому оконцу покоя, – на белой рубахе ночной смутными тенями отразились размытые цвета синих, желтых и красных слюдяных стеклышек, – двинул ладонью тонкое медное плетиво рамы и с высоты увидел свой город.