Кубки и сентифолии… Зачем ему куда-то выкрещиваться, ежели все, о чем может только мечтать человек под небом земным, есть у него? Это ему, старосте Струсю, надобно горбатить спину всю жизнь, гнуть выю и прислуживать каждому моцному пану, подобному старому князю Острожскому, это ему дана такая странная привилегия в глубине своего сердца корить деда Якуба и отца Станислава, что они не были даже задрипанными безлошадными шляхтичами, а путались по неразумию с черной сволотой на Запорожье, тайно наезжая на королевские города за добычей. Но это – большой секрет, о том не знает никто, – а как еще было деду с отцом выживать, если не разбойничать время от времени в черных ватагах?..
И что Острожскому до того, что двадцать пять сел богатых его разграблены были Косинским, – он даже не почесался, сидя на своих миллионах червонцев и слушая виршованную брыдню Пекалида, – может, махнул только платком кружевным своему особистому войску, по числу и боевой подготовке не уступающему никакому другому в Речи Посполитой, разве только Сангушкиному, и пошли православные княжеские громить запорожцев Косинского… Вот потеха!.. Будто сами иезуиты удумали таковое!.. Да, дошел слух до старосты, что нынешний гетман козаков, Наливайко какой-то, был в прежние годы сотником у князя в Остроге… О, как тесна ты, великая и державная Речь Посполитая, – вот так и тремся боками друг о друга, князья да паны, а тут еще эта зухвалая чернь, что русская, что польская, козачье это проклятое… Ну да, это ему, старосте Струсю, надобно трудить свою белую боевую кобылу, выезжая на защиту своего города, и грудь подставлять под пики и пострелы воровских самопалов, кровью и мужеством (да-да, именно так!) зарабатывая право на славное продолжение и упрочение своего шляхетного рода; ну да, довольно таки нового рода, из восточных кресов, не из коренных польских земель, но и не уступающего другим заможным родам, – со славою достойного продолжателя державного делания, увековеченной в его городе, в камне и в серебряном слове исторической хроники, – да и в слове виршованном, хитросплетенном, с блеском нетленным, которое, стало быть, прочнее камня ратуши и архивного манускрипта, – с записными вековечными землями, и с богатством, само собой разумеется, ибо вон сколько швендяется по степям знатных именем потомков известных в прошлом родов, промышляя по скудости и упадку своему либо разбоем, либо милостыней… Не таков ли и тот клятый Криштоф Косинский, променявший на дурную козацкую волю свои род и кровь?.. Ничего не понять в этом мире, – думал пан Ежи-Юрась, – держава, по видимости значная и великая, с несчитанным людом и дарами земными, который уж год раздирается смутами, мятежами и домовыми войнами: шляхта идет супротив короля, моцные пане друг на друга лагодят особистые войска, беспрестанно деля украинные земли, протестанты в Великом княжестве Литовском строят козни костелу, схизматы и ариане дуют в свои дудки здесь, в Руси-Украине, – а воровское гнездо Запорожья?.. Да это же просто гнойник, заражающий, подобно бубонной чуме, все тело великой державы!.. Для разрешения смуты умов и для упокоения духа, для помощи государственной призваны прежними королями иезуиты, – и что же? – только умножились нестроения, обострилась неприязнь, пролилась кровь, – и чем-то все это кончится?..
До сего мы, польская шляхта, дворяне, оплот Речи Посполитой, были терпимы даже к иудаизму, не говоря о прочих толках и видах исповедывания Бога, и Речь Посполитая наша слыла в Европе единственной