Речь Посполитая всегда привлекала насельников собственных совершенной свободой, – что уж тут было с застарелой схизмой поделать? – тут уж каждый в душе своей должен был решать, как ему быть – с Богом и с папой, или с дьяволом и бискупами русинскими. Ну, немного прижимали православных с правами, даже и знать прижимали, не давали им поднять головы – это понятно вполне, и такова была мягкая и весьма человеколюбивая королевская воля. И если, скажем, шляхтич по старому обычаю мог еще вооруженной рукой взять все приглянувшееся ему у иншего шляхтича, не поминая уж хлопа-посполитого, тем паче схизмата, то дело сие было делом во всем особистым, и виноватца всегда можно было дотащить за ворот до суда поветового, или до войта, или на крайний случай дождаться судовых рочек и там уже рассудить обоюдные жалобы по правде и чести. Но ныне – мыслимо ли целый народ батогами и плетью загнать в этот вот симбиоз света и тьмы, который и понять-то простому человеку, да и ученому тоже, совсем не по силам?
А Острожский, разве попустит он унии этой распостраниться по его землям и городам? А козаки? Разве допустят они торжество самомалейшее Рима, коий, по преданию их воровскому, приравнен чуть ли не к магометанскому вражеству? Еще и епископы эти дурные… С другой стороны, почему же дурные они? Нет, это и есть тот тайный плод иезуитского ордена, исполняющего библейское же пророчество-слово, сказанное Захарией:
Да, не забыть бы прочесть утренние молитвы, – встрепенулось в душе, – совсем благовесты заоконные памороки забили, – староста прямо в открытый утренний воздух начал негромко бормотать по-латыни… Звонко-чеканная, отстоявшаяся за столько прошедших веков до некоей прозрачности и крепости чуждая речь, коей еще прадавний Цезарь отдавал приказы железным легионам Рима, звучала подобно колоколу на ратуше – государственно и несокрушимо, – и, может быть, не столько из-за значения произносимых слов, сколько из-за медного их звучания, в душу старосты вновь притекал теплый и такой непрочный покой и удовлетворенность. Вот, – думал пан Ежи-Юрась, – даже в такой мелочи провижу я римское торжество, – ах, по неисповедимым токам в неразумной своей голове оказался ты прав навсегда, Якуб-дедуган, что выкрестился из Греции в Рим!.. Да, схизма – вера собак, но все-таки нельзя было забирать так круто и высоко, – следовало бы тихой сапой разрешить этот узел, – лишать понемногу вольностей, прав, привилегий или соблюдать только видимость их… Поставить на подступах к Запорогам, на острове Кодаке, каменную фортецию с достаточным количеством затынных пищалей и тяжелых мортир, дабы жолнеры перенимали на воде и на обоих днепровских берегах бегущих к Сечи схизматов, умножающих своевольное дикое войско… Да и вовсе разорить гнездовище раздоров и мятежей… Они вроде как пограничную службу справляют на южном кордоне, боронят глубинные польские и украинные земли от набегов татарских, но непотребна такая служба Короне, ибо непомерна цена… Насадить для того там селянства и осадников – ратных людей из кварцяного войска, кто негоден к войне из-за преклонных своих лет, – по вере католиков верных, сандомирцев, люблинцев или виленцев даже, даровать им безмездно грунты запорожские, промыслы рыбные и зверовые, – вот и было бы ладно!..