Что далее? Подпанок Хайло поправляет д
Неясное, смутное нечто поднималось, как сор, откуда-то изнутри. Старосту передернуло, и во мгновение он почувствовал, что остыл, даже замерз. Плетиво створки оконной все так же было распахнуто в белесое брацлавское небо, где переливались и по-прежнему множились медные звоны и где уже давно день воскресный и праздничный продолжался и ширился, разливаясь по городу разноцветной и веселой волной, а он все стоял, не в силах отрешиться от странных и как бы не его собственных мыслей, – а ведь обманно все началось с того, что помянул он Симона Пекалида, виршеслагателя из Острога, и самому захотелось виршования красного, звонкого, – так его враг человеческий хитро искусил…
И вот теперь…
Староста с силой захлопнул окно, зазвенели разноцветные стекла, и одно из них, цветом бордовое, вывалилось из гнезда своего, упало под ноги пану Ежи-Юрасю и разлетелось мелкими черными крошками – будто пригоршню крови плеснули под ноги. Староста отпрянул, сплюнул, затем нашарил рукой серебряный колоколец на мраморном столике близ одра и звонил до тех пор, пока снизу не прибежала Мария-русинка.
– Ранок добрый, – мягко и ласково затараторила она. – С праздником, ясновельможный пане Юрась!..
– Какой такой праздник?.. – пробурчал неудоволенно староста.
– Покрова день! – ответила ему женщина, улыбаясь. – А у вас, у панов, день воскресный! С праздником!..
– Покрова день, – ухмыльнулся староста Струсь. – Тоже мне – праздник! Давай немедля пляцека воеводу и дзяды, да ликеру поболее – высокий стакан, – раз уж праздник у вас, а у нас воскресенье… А пани Марыся с Элжабетой – восстали из мертвых? – так пошутил о своих присных девах, супруге и дочери.
– Так, пан Юрась, они уже даже позавтракали и собираются до костела на мессу, – ответила Мария-русинка. – Сей час принесу вам сниданок, – и вышла в высокие дубовые двери.
Староста грузно уселся на одр, подоткнул повыше подушку, почесал грудь и пробормотал тихо в усы:
– С праздником…
И только теперь вспомнил, что город его показался из окна вроде как бы другим, непривычным, – а он не заметил за током этих не обыденных утренних мыслей.
Подниматься с постели и топать снова к окну было лень, и староста, напрягши память, припомнил, что видел: белесое брацлавское небо, холодное равнодушное солнце над засыпающим в преддверии зимы миром, платиновая тусклая водная гладь за крепостною стеной, звон и праздничный шум подле храмов и всюду, их белые стены и белые улицы…
Вскочил и ринулся снова к окну, наступив, поспешая, пяткой на рубиновую крошку-осколок, но боли почти не почувствовал, – глянул в дырку на месте выпавшего бордового стеклышка и увидел свой город в снегу.
Тонкая белая взвесь чвиркает меж заскорузлыми черными пальцами ног, выдавливаясь наверх с глухим тихим звуком – пумк, пумк… Лента шляха, вьющегося по зеленой земле до самой кромки небесного купола, где застыло недвижно жестяное солнце, кажется бесконечной и воистину пребывает такой, ибо где конец этим дорогам, пробитым людьми? – я знаю это так непреложно. На шлях, как на громадную метафизическую ось, нанизана жизнь, которая тоже бесконечна и нескончаема, – белые села с церквами, зажиточные хутора, козацкие городки и засеки… Знаю и то, что шлях сей, как и прочее все, истекает из Киева нашего, – и не только шлях этот, но и другие, лучами, как от красного иконного солнца, расходящиеся во все стороны белого света. Было бы у меня несколько жизней (и другая судьба), – я бы пошел по каждому шляху в те, ныне неведомые мне эвклидовы бесконечности, – и знаю, что, обогнув зеленый шар Земли, переплыв моря с океаном, другие дороги привели бы меня снова в мой Киев, ибо ложью есть то, что все дороги ведут в Рим Италийский. То было когда-то, при цезарях древних когда-то, сейчас же не то. Именно – в Киев!..