Кость раздора. Малороссийские хроники. 1594-1595 годы полностью

Вот на сейме зимой я предложу ясновельможному панству и его милости королю Сигизмунду такое… Но – тихо, без велегласных ярмарковых соборов, где и слышен токмо крик обоюдный про анафему. И гетманов низовых не торкать до поры, а тем паче – голодом на виду всей Европы не умаривать, – уж после бы, потихоньку, как щенят, подавить… А чем крик и глас соборный тот обернулся, сказывал некий новоявленный греко-католик (надо же до такого симбиоза додуматься!), коий прибежал в город в первых днях осени: новый гетман козацкий, Павло Наливайко, уже начал расправы, хотя и не выходит пока из своего городка, – рубит и жжет последовников сокальских и берестейских, грозит своим же епископам, унию утвердившим от имени народа всего, и прочая… Да и стоило только посмотреть на того рекомого греко-католика, чтобы на весь день нахохотаться от пуза: облезлая голова, неотчищенный деготь на коже, обрывок цепи на ошейнике, скованном вельми искусно, да так, что даже брацлавский коваль пан Тадеуш Ковальчук не смог разъять то железо жестокое без ущерба для греко-католика – защемил ему щипцами клок землистой кожи на шее и вывернул мясом. Как же вопил по-свинячьи этот уже не схизмат, но еще и не католик!..

Староста еще не слыхал подобного поросячьего вереска. Пан Ковальчук намерился было в лоб молотком успокоить этого писклявого молодца, да староста Струсь не позволил ему – раз уж с королевского соизволения заводится эта уния, то нужно только споспешествовать сему начинанию и тем более не притеснять пострадавшего мученика веры, ведь и Господь заповедал нам о любви. Иезуиты брацлавские укрыли его под своим мохнатым совиным крылом, – что же? – уже через месяц, отодрав следы дегтя с морды и загоив раны, понесенные от своевольных буйных козаков, в мученическом ореоле своем наставлен был этот химерный соединенный особливой грамотой епископа Кирилла Терлецкого, одного из значных лиц иерархии берестейской, в протопресвитеры Василия Великого чина собора брацлавского. При всем том событии бывшего настоятеля-схизмата, панотца Миколая Несуйпальця, церковного старосту Омелька Гнилокишку и двух причетников утопили в Буге, прямо под стенами города, – имения их частью были расхищены неизвестными лицами, частью же присвоены новым чина Василия Великого протопресвитером по собственной незаможности и голодранству.

Вот нужны были старосте Струсю такие события в мирном граде его, управляемом до сей поры со всем присущим ему разумом и достоинством?..

На утопление духовенства в реке отцы-иезуиты брацлавские любезно попросили у пана Ежи-Юрася не токмо соизволения, но и помощи вооруженной рукой, – ласково намекнули, что в случае отказа известят как самого короля, так и примаса Речи Посполитой, и порекомендуют последнему, если пан Ежи-Юрась вздумает отказать, отлучение старосты Струся от Церкви Христовой святой католической, а может быть, и извержения из лона во тьму внешнюю – за пособничество и попустительство еретикам и мятежникам… Староста печально вздохнул, с тревогой глядя на большую толпу, что грудилась у серых стен близкого храма, – горожане все это знали и ведали не хуже его, и, верно, затаили на старосту обиду и злобу, ведь панотца Миколая чтили и почитали в Брацлаве за беспорочную жизнь и духовное разумение священных писаний…

Да, – вздохнул горько староста, – принужден был дать святым отцам и соединенному этому нескольких жолнеров покрепче, дабы оттеснили народ, прибежавший защищать своих пастырей. Хорошо еще в звон караульный не успели ударить, а то не избежать бы мятежа старосте Струсю и граду Брацлаву. Ну да, трех человек из невеликой толпы жолнеры все-таки ранили ради устрашения прочих, схватившихся уже было за дубины и колья. Так и брошены были те черноризцы соборные с высокой стены городской в Буг, – и собор головной обернули на унию…

Прочие церковки схизматов пока что не трогали, хотя и кружились вокруг них помощники соединенного, прозванного злоязыкими горожанами подпанком Хайлом, – за вереск гласа его непотребного, поросячьего, впервые огласившего округу в кузне у пана Ковальчука, когда снимали с него ошейник. Да, – усмехнулся пан Ежи-Юрась, – не-человек есть сей попик, а истинное ненажерливое хайло, ибо, как доносили ему верные соглядатаи, дудлит горилку с утра уже, потом, пьяный, на майдане волает, закликая до покаяния перед святейшим отцом нашим папой Климентом во грехах отступления. Его бы, старосты, воля, выбросил бы подпанка того к черту из города, предварительно воспитав батогами, дабы не поганил зловонием своим городского майдана и не поминал святейшего имени папы всуе пред недостойными, – да вот отцы-иезуиты брацлавские не дозволят того совершить… Зачем в дело столь тонкое дурней замешивать?.. Зачем столько непотребного крику? Зачем насилие неприкрытое чинить над схизматами? Насилие всегда однозначно и не влечет за собой ничего, кроме опять же насилия, ведь брошен запорожцами уже клич по всей Руси-Украине: защищайте оружно веру и жизнь!