Пыль, размолотая в порох тончайший, все чвик да чвирк между пальцами – долга, многотрудна дорога моя, – и тоска иногда забирает от непроницаемой степной тишины, от безлюдья, от одинокости моей в этом мире огромном, от себя самого – соринки в немигающем оке вселенной, бредущего в никуда из ниоткуда. Хотя здесь я, должно быть, не прав: за спиной у меня целая жизнь – мне ведь уже двадцать два года, и я в преклонных летах бурсак-пиворез, – и впереди у меня столько же лет, хотя один только Бог знает истинно о предстоящем мне счете годов.
Иногда кажется мне, что бурсаком я и родился в сей свет – с холщовой торбиной за раменами, набитой хлебными кусенями вперемежку с листами разрозненными из книг польского и славянского писем, – так давно, так беспамятно влез я в эту коричневую свитку бурсачью… А вообще, если бы кто спросил у меня, да на беду никто вот не спрашивает, – родом я с хутора Клямка Миргородского повету, Полтавского полку из козацкой семьи, роду Осьмачков, Арсенком зовусь. Последыш аз грешный есмь у моего батька – егда поднялся от доливки земляной на десять вершков, сказал старый рубака мамуне моей: «Хватит нам, матко, Сечь годувать сыновьями, – пятеро наших пьют дуливку на Хортице и Базавлуке, и нет нам допомоги и пользы от них, – хай сей, нареченный Арсенко, будет попом, а нам с тобой честь и покой, ибо покоить панотец будет нас, сполняя пятую заповедь не как иншие те…»
Так и был я с малых годов обучен чтению и письму дьячком нашим клямкинским Тарасием Копыстенским при церквице Троицкой, а затем отвезен на торговом возу, груженном сухой таранью из Ворсклы, до самого Киева-города.
Здесь до сих и пристал.
По годам время мне уже высвятиться во дьячки, альбо и в священство, – еднак шлях вечной вакации, шлях голода, бурсы длится и длится, и конца ему нет, – и я все еще нищий школяр, миркач-пиворез, живущий сегодня, не живший вчера, и кто знает, буду ли жив к завтрему, ежели не перемогу этот день. Посему приходит на ум иногда, что скитаться мне по отечеству моему вечно, аки Агасферу-жиду, и не будет мне старости-смерти дотоле, пока не застряну в некоем месте надолго, а как застряну, так высвячусь у митрополита в клиросного дьячка, стану паном бакаляром при школе для козацких детей и невдолге помру, ни до чего не доживши. Потому гонит кровь молодая сбитые черные ноги мои, сквозь пальцы кривые которых чвиркает нежная и сладостная пыль Руси-Украины, и охриплая глотка моя воет тужливые псальмы под селянскими хатами, а жадные загребущие лапы мои тянуться за подаянием, ибо добро росчинено в мире нашем земном вельми густо до сих, и потому не дадут азу грешному с голоду помереть. Вот и к чумакам, когда от Киева отошел, прибился ненадолго – трясся на порожних возах, прямующих путь к Днепрову Лиману, где промысел соляной сопряжен со смертной опасностью от волохов и крымчаков, – годувал их побрехеньками-байками из древлей римской истории, альбо из Патерика Печерского пересказывал про первых насельников киевских круч, про давние подвиги их…
Среди собора преподобных старцев печерских особливо чту и люблю Исаакия я, коий поклонился в глубоком затворе самому сатане в лике Христовом, и за то пострадал головою. С рекомого Исаакия надолго запретились затворы печерскими начальствующими игуменами, как подвиг немыслимый по опасности для не укрепленных душ подвизающихся. Исаакий же, отошедши душою от болезни, приял новый, невиданный до тех пор на христианской Руси подвиг юродства, принимая как благодать побои и оскорбления от братии и от самого игумена…
Ныне же, осмелюсь недозволенную провести параллель, все бурсаки серые наши суть дети духовные того Исаакия, ибо юроды мы в этом мире, где среди сеч, крови и вседозволенности носим в себе пусто-место для духовных ростков, для науки, для слова, которые как бы и не нужны никому, – но кто знает все о Промысле о нас, грешных, о земле и о времени?
Юроды мы, питающиеся, как воздухом и водою, латиной и быльем древлих времен, находя сладость в том и упокоение душ, – соборище сирот и байстрюков, хор калик перехожих, ибо бурсу и житие наше бурсацкое полюбляя, знаю не ложно, что лучшие сыновья нашей отчины отсылаемы в стан Запорожский. О нас же посему умолчу.