Так вот, читальниче щирый, как отлились мои детские слезки в нынешнем: ближе к Рождеству, пред сочельником, – ну, знает каждый это расчудесное время, когда шестая седмица поста апостола Пилипа подходит к концу, и весь народ наш русский аж из штанов последних выпрыгивает, но чтобы на разговение праздничное на столе было нечто такое мясное, с запахом на всю мироколицу, с паром на всех колядующих и посыпающих (и на нас, господари, и на нас!..), – вот так век бы провел над той подливою-юшкою, где плавает в золотисто-рыжем жиру добрый кусень того скоромного вещества, нареченного мясом! Ну, для нас, миркачей-пиворезов, это самое времечко жизни: села близ Киева аж чернеют от свиток бурсацких и капелюхов, но там выбрано все, и опять-таки: и крали мы там, и пьяные дрались, и поповой свинье уши обрезали сдуру, и у девок за пазухами щупали то, шо там парой растет и довлеет, – а чего доброго, козаку-гнездюку на побывье под горячую руку что скажешь, – словом, все книжки и все набранные, напрошенные куски, а заодно и пару передних зубов потеряешь, да уже не вернешь[9]. Вот и решили мы в тот раз с братией, что дальше и глубже пойдем чуть ли не до самой недавно фундованной крепостицы Кременчуга, да чтоб другая ватага во главизне со дьяком-громовержцем Иудой не опередила нас на пути, да никакие другие миркачи-богомольцы без дьяка и без разумения в головах тоже нас не нагнали, – вот и началась сладкая музыка: хрум да хрум, как огурцы на зубах, белый снег под подшитыми валянками, хрум да хрум – быстро идем по пробитой в сугробах дороге, весело-таки на душе – праздник как-никак один из двух главных, но и тревожно: дадут ли сердобольцы и странноприимцы колбасы со стола? Но мысль и мечтание борзое сягают неведомо как в запредельное: может, и чарку какую кто поднесет?..
И от этого, высказанного сотоварищам, мы припустились наперегонки, ибо каждому захотелось той чарки, а Брешковский Иванко, мой добрый товарищ и друг, аж споткнулся от голого льда альбо с голода, или от неспособности вместить в голове эту химерную сладкую чарку, в которую мы все мгновенно уверовали, и нырнул головою в сугроб, – ах, пресветлое Рождество наше!..
И вот, замерзшие и усталые, мы добрались до занесенного глухими снегами в человеческий рост хутора, отбились от собак, выстроились в ряд перед окнами хаты и завели первое, пришедшее в разум, – а в разуме, понятное дело, у всех бурсаков наших ныне одно, и потому не сговариваясь прежде, зачали вирша утешного:
Хочу вас, панове, чогось iспитати:Що тепер за празник, чи ви можете знати?Чи се той празник, що Христос родився,Од чистой Діви Марії воплотився?Кажеться він, бо почали їсти ковбаси і сало,Чого у нас у школі зроду не бувало.Мені сеї ночі ві сні приверзлося,Що з небес у школу сало приплелося,Ковбаси около як в’юни вертяться, —Тії-то потрави і для нас годяться!Коли мене щастя одарило,Що стоїть край сала сивухи барило!Впавши я в сумління, став далі соваться —Не знаю, до чого наперед хвататься,Чи до сала, чи до барила!Уже мене до того мати вродила:До ковбас – нетимаш, до сала – нескваплив,Вкус хмільної сивухи мені неприятлив.Но нужда і закон міняє! Як доведеться —На острі зуби і ковбаса треться,І сало не вдавить, в горлі не застряне…Посреди выпеваемого утешного вирша вышел господарь из хаты, обутый в прочные белые валянки, – ничего вроде на вид – сажень, как молвится в сказках, косая в раменах, усы и шапчина козацкие, синие шаровары. Ну, братцы, снова на гнездюка мы нарвались, – как гною тех гнездюков на славной нашей Руси-Украине… – теперь и танцевать нас заставит, и по шее надает, если не угодим ему чем, – а может, поборем его? – нас-то шестеро из апостолов бурсы. Не-е, братие, у него в хате сабля отакенная и рушница, како стрелит по жопам, – лучше уж угодим и спляшем ему гопака, зато с пустыми руками не отпустит, ежели угодим… – так перемигивались мы друг с другом, все понимая, а синие губы знали работу свою – молотили утешного:
