– Ну-ну… – миролюбиво промымрил козарлюга.
Еще бы – вернулся с войсковых свар целый и невредимый, надел на высокую шею господини своей новое
– А ну, заспивайте, хлопцы, еще!
– Ты вы, дядьку, краще борща нам с салом дайте попить! – сказал я ему и увидел такое, что ой где ты, матинко моя, шо ты меня народила!.. На какую-то минуту уподобился аз грешный и недостойный не знаемо как прозорлицу-подвижнику древлих времен, зор мой словно сложился из горячего, все прожигающего света, и проник сквозь беленую стену той хаты, проник, как сквозь мотлох ненужный и хлам, сбрую и бочки в чулане, – и узрел наконец, как в месте темном, месте прохладном застылым жирным кольцом, висит она, царица наша преблагословенная и воспетая не однажды со вдохновением, – начиненная огненным чесноком, матово просвечивающая кусочками душистого желтого сала, матово, как дукат золотой, отливающая, – она, она…
– Та то жирно будет, хлопцы, для вас! – засмеялся козак, – Ище пост не закончился, а вам уже борща подавай, та ще з салом!..
– Дядьку, пожалейте убогих! – заканючили мы слаженным хором. – Мы с самой Пасхи даже хлеба не едывали – одни токмо коренья, аки святые печерские!..
– Знаю я вас, шибенников, – смеялся козак. – А горилку пить будете?..
– Та будемо, дядьку! Давайте! – вот так дружно и слаженно у нас получилось.
Тут козачина полез десницей в глубокий карман шароваров, пошукал там что-то в мотне и извлек на свет Божий – дулю:
– Осьо вам, хлопцы! – И смеется, злодей.
Хоть и коричневы мы по одежке, но различны по обычаю внутреннему – посему один зареготал вместе с козарлюгой, у других слезы выбились на глазах, а третьи начали зраком искать дубину для драки. Мне же хоть и было обидно, но и смешно тоже было. Хруп да хруп сахарный снег под подшитыми валянками моими – подмелся я к скалящемуся козаку и цап его за большой, коричневый от тютюна палец, торчащий из дули. Солона кровь его окрасила нёбо пасти моей… Вот и разговелся до срока – придется на исповеди каяться… – химерно пронеслось в моей голове, – но сказал:
– Ты бач, а я гадав, шо то чарка такая!
Козачина тем временем руку отдернул, выдирая вонючий свой палец из пасти моей, и давай разворачиваться, чтобы сокрушить шуей своей голодные зубы мои. Разворачивался, разворачивался, пока вечер не опустился на землю, – мы аж задрогли стоять в ожидании драчки и мордобоя, а потом смачно сплюнул под ноги, подмигнул оком лукавым и опять рассмеялся:
– Молодец, бурсацкая вошь! Осьо дам вам за отвагу кныша!
– Та до кныша тогда по две чарки на носопыру потребуется! – то наш Иванко Брешковский горазд был брехать и торговаться, чуя некую слабину.
– От пиворезы! Мать вашу за потылицу та об столб! – жартовливо рассердился козак. – Ну, мерщий заходьте до хати, пока сама пани с гостей не вернулась, врежем за-ради свята, бо коли не поспеем – врежет и она нам поленом по сракам! Та шоб, – поднял в предостережении кулачище, – не красть!..
– Та вы шо, дядьку! – Мы уже наперебой полезли в хату, оттирая друг друга и отбиваясь от подпирающих в спину и в бока, – хоть нас и шестеро всего было, но ощущение такое обманчивое сложилось, что мы – татарский чамбул, берущий навалом малую крепостицу. – Мы – честные бурсаки!