Кость раздора. Малороссийские хроники. 1594-1595 годы полностью

Мы-то успели силы свои у козарлюги того на хуторе подкрепить, а они, худые и синие, куда и зачем по селу нашему лезут?! Хорошо дьяка Иуды не было с ними – у кого-то из кумовей своих здешних за праздничным столом заседал, споведая, какой он большой голова над бурсаками света всего и захороняя в утробе несытой своей чарку в-четвертых чи в-пятых. И пока не было дьяковых острых очей, наблюдающих за пристойностью нашей бурсацкой и соблюдением божественной заповеди «не убий», то и развернулись мы чуть ли не по-козацки, разве что без домах да пищалей. Без хвастовства излишнего молвить: не одну носопыру разбили мы вдребезги, дабы не нюхали нашего дыма от смаженого и вареного мясива и дабы в месте иншем, не знаемом во вселенной и подальше от нас распевали из письмовника вирши наши утешные! Да что и сказать: и письмовники у них, в снег поверженных, из торбин их повывертали да изорвали, – нет и не будет пощады врагу!

Но да дерись не дерись, а в месте сем все одно дела не будет уже, посполитые привеченные уже, милостыней бурсаков одарили, дьяка до положения риз упоили, – а вы кто, хлопцы, такие?.. Ах, вам еще кусеней и кендюхов, а ну-мо, матко, спускай волкодава со шворки – хай и он разговееется на бурсацких штанях!.. – дело известное.

Потыркались-потыркались мы по хатам, – стусанов только на спины набрали, – и петь пробовали, – да посполитые уши все затыкают: слышали, говорят, уже это все ваше искусство, надоело нам, – и танцевать пробовали перед дворами, да не смотрит никто, – сами говорят, сейчас затанцуем, вот пропустим еще по единой и врежем гопака на всю вселенную. Позаседали наши панове селяне за богатыми своими столами, режут смаженину, пихают за щеки – кто сколько запхнет, – мыслимо ли оторвать их от такого занятия?..

Иванко Брешковский предложил возвратиться на поле сражения и утвердить перемогу, то бишь побитых добить, аще не складывается по-нашему – ну, да что там уж добивать было… Пощадили – оказали божественное милосердие, како апостол Иаков ще заповедывал в послании: «Суд без милости не оказавшему милости». Так и отправились мы во свояси, то бишь в намозолившую очи своей белизной сияющую снегами великую степь. И как не волали мы, выйдя прочь из села, как не тешили себя разговорами про сало и девок, большая и безмолвная тишина окружила нашу ватагу. Вскоре даже Брешковский Иванко замолк с побрехеньками, – и так шли в тиши, прислушиваясь токмо к скрипу снега под валянками. Я подумал тогда, – впервые, так кажется, – что молодость наша минет, и дороги наши упрутся в некий незнаемый тупик, и мы станем другими. И что это – солнечный день священного праздника, и тишина эта особая, в которых как-то не пристало водить балачки про сало и девок, суть единичны, единственны, и что другое Рождество, через круг годовой, не будет уже таковым, ибо и мы станем не таковыми, как ныне. И в душе у меня зазвенела некая потаенная и тихая печаль – может быть, так я начал взрослеть и мужать, оставляя бурсацкую шкуру? Но ощущения эти были слабы, неотчетливы, зыбки, аки сон, и накатывали как бы волнами.

И одно было сильно и не смываемо – удивление от величия Божьего мира, среди которого лезли мы, аки блохи, по натоптанному и наезженному скользкому шляху, – я словно впервые увидел все это, а до того – где я был и чем я был занят? Слезились глаза – то ли от этой невыносимо ослепительной белизны снегов, то ли от постигаемого здесь и сейчас. И хотелось пребыть одному, такому, как есть, вне ватаги, вне бурсы, вне обстоятельств, определяющих твою будущину, – пребыть в Рождестве, прикоснуться разумом и душой к сокровенной сердцевине этого расчудесного чуда – земного воплощения в мире Бога-Слова. И как-то понималось все непривычно, что есть я не тот, кто движим в ватаге до Киева, и не тот, кто волает утешное ради куска хлеба насущного, и не тот, кто кровянит морду ближнего своего из-за подачного посполитого кендюха, но есть я другой, потаенный, коего сам я не знаю… Может быть, в вирше слагаемом отражается легкая тень от меня?.. – подумалось невзначай, – и тут я чуть не захохотал в голос, – значит, я и есть колбаса, ибо только колбасная тень отражается в рифмованном праздничном слове…