Ну как тут познаешь себя, како промолвил некий язычник-философ?.. Впрочем, думы эти были скорее думами сытого брюха, до времени извержения геть набитого яйцами, кендюхами, мясивом кое-каким, кроме того, вся эта благая смесь окроплена была неким количеством светлой горилки и темного пива. Что там творилось во мне – и не ведаю, но некая реакция алхимическая, если вообразить себе это овеществленно. А овеществленное – стало уже понимаемо. Ибо аз есмь от корня народа русского, и если ныне по одежде бурсак, то по духу я тот же русин, как те, что днюют в Хортицком стане, а народ наш отвлеченно и философически размышлять и рассуживать не привык. Мы понимаем токмо про вещество. Оце – сало, ото – хлеб… – так примерно. А то, что в вещество некое не укладывается, мы принимаем по батьковскому завету, по старожитности, – это касается в первую голову вероисповедания нашего греческого обряда, и тут нас, как и в вещественном, тоже не проведешь, ибо ежели мы Церковь отцовскую променяем на некое вещество, – прости меня, Господи, за допущение, – то достойны ли будем образа человеческого?.. Ибо не искупается душа салом мира всего и всеми кендюхами, которые только ни есть, но искупается церковно, по завету, по исполнению заповедей… Думы эти, нашедшие на меня на зимней дороге к златогорящему Киеву нашему, были отнюдь не случайны, ибо уже долгое время бродила опара многоразличных слухов, порою даже невероятных.
Мы в бурсе зубрили латину, разговаривали по-польски так же вольно, как и на родном наречии русском, читали, кроме славных и великих каппадокийских отцов, сочинения Блаженного Августина и святого Касьяна, галльского отца пятого века, но разделение века ХI было не только церковной трагедией, но мировой, ибо с тех времен люди узнали о делении неделимого мира на Восток и на Запад. С тех пор прошло уже почти шестьсот лет, и раскол, расщелина в человечестве отнюдь не уменьшились, но углубились.
Преодолимо ли свершившееся по промыслу Сил, неподвластных даже для разумени.?..
Известно было нам, бурсакам, из учения книжного, и то, что в 1442 году на Флорентийском соборе, обозначенном устроителями как «вселенский», была предпринята попытка без должного на то основания объединить Западную и Восточную Церкви под владычеством папы, – сторонники нынешней ереси схожей, под названием «унии», на всех углах распинались об этом, как бы законном соборе, – и ватиканские владыки посредством щедрых даров и посул уговорили митрополита киевского и московитского Сидора присягнуть той позорной «унии». Московиты за то чуть не лишили перекинчика жизни, – и спасло его только потаенное бегство под длань папы, коему он присягнул. Лжемитрополит этот Сидор кончил постыдные свои дни в сане ватиканского «кардинала», а уния Флорентийская умерла во чреве того собора, не успев и явиться на свет Божий… Хотя – если размыслить тут пристальнее – все владыки православного мира числом более тридцати, что там собрались, согласились на унию ту. А кто же оные, лучшие сыновья православных народов? Собор был созван папой Евгением IV и утвержден византийским императором Иоанном VIII Палеологом. На Соборе присутствовал также Константинопольский патриарх Иосиф II, полномочные представители патриархов Александрийского, Антиохийского и Иерусалимского, митрополиты Валашско-Молдавский и Киевский и всея Руси Исидор, епископы Эфеса, Трапезунда, Ираклии, Кизика, Сард, Никомидии, Никеи, Тырнова, Монемвасии, Лакедемона, Амасии, Митилины, Ставрополя, Молдовлахии, Родоса, Маленика, Драмы, Ганка, Драстры, Анхиала и богословы, а всего около 700 человек. И все эти лучшие и ученые люди – и все они – приняли унию эту. Кроме Марка Эфесского, исповедника. Нет-нет, уродец этот все же родился, да недолго прожил. Все эти «лучшие люди» подохли в позоре и в отречении, а после долгой борьбы с церковным народом 12 декабря 1452 года уния все-таки была провозглашена в Святой Софии митрополитом Сидором Киевским и Московским нашим в присутствии императора, епископата и мирян, – и через полгода кара настигла от турок Константинополь и Византия прекратила полуторатысячное существование. Разве не читаются тут суды Божии?..
Но нет, никто не внял этим урокам. И латиняне после неудачи с Флорентийским собором только озлобились и источили зубы и когти острее. Дошла и до Киева весть из Московии, что небезызвестный в наших краях папский легат Антоний Поссевин четырнадцать лет назад, во время войны короля Стефана Батория с московитами, миротворно-притворно ездил к государю Ивану IV Грозному якобы для замирения того с королем Стефаном, на деле же дабы склонить царя русского все к тому же, то бишь принять западный еретический толк и перевести весь московитский народ в духовное подчинение римскому первосвященнику.