Щеки мои онемели то ли от стужи, то ли от страха какого-то непонятного, и был я как бы одной из снежинок на вздыбленных льдинах днепровых, и какой во мне толк, и зачем я родился на хуторе Клямка, на землях Полтавского полка, ежели грядет когда-то весна, и снега почернеют, взрыхлятся, со скрежетом и с пушечным громом сдвинутся льдины, подмываемые упругим стрежнем тока воды, и поплывут, крошась друг о друга закраинами, в талой студеной воде, налетая на черные гряды порогов, вздымаясь на оных стоймя и рушась, с треском ломаясь, в черные смертные омуты; множество их будет вынесено мощным течением на песчаные отмели, на пологие днепровские острова, чтобы совсем скоро исчезнуть под светом весеннего солнца… Выйдет Днепр наш из берегов, заполнит вешней водой пойму свою, затопит луга заливные, леса, – и до островов за порогами, где угнездилась козацкая Сечь, докатится только большая и яростная вода. Так где там след мой, снежинкин, в этом месиве грязного льда и напоре воды, что сметают с пути своего переправы, мосты, возы, срезают гигантским ножом пойменные деревья? В чем был ее (и мой) смысл и значение, зачем, для чего слетела она из высоких небес, сотканная и сложенная столь совершенно, и пала в неисчислимом числе на лед сей зимы 1593 года, сковавшей великую реку нашей страны?
Чтобы отдать малую свою белизну большой белизне, чтобы слиться в снежном покрове в единое целое и погибнуть вместе с тем целым… Слиться, чтобы погибнуть… Разве что… Разве что… Или все-таки – преобразиться, стать иным веществом? Разве не так?..
В размышлениях этих все большая и большая тоска забирала душу мою, и все существо противилось столь незначительному смыслу воплощения в теле моем бессмертной души. Но как же быть по-другому, ежели ты только снежинка и срок тебе – до весны? А ведь зрится отсюда, с высокого берега и жизни начала, что быть сему миру и мне, как части его, неизменным и вечным, и что жить мне беспамятно долго, – и тусклым золотом пробивать набредающую с левобережных степей ежевечернюю тьму кресту на куполе Десятинной, и длиться жизни, длиться в бесконечную будущ
Не смириться же невозможно…
Ибо бессмертия не смирением не обрящешь, а противостав божественному устроению, душу выжжешь дотла. И тут ничего не поделаешь – ничего. Разве обернувшиеся ныне на унию – не умрут вовсе? Разве бессмертны и нетленны прибытки их от Варшавы и Рима вовеки? – если даже дети их не протратят тех презренных сребреников, которые стоили им веры отеческой, старожитной, ибо век еще не закончится, как серебро это отольется им сторицей погибелью, – и это будет расправой вовсе не человеческой, ибо и здесь супротивный и даже вооруженный домахой бессилен, потому что грядет на них суд не людской, но небесный…
Снег – хруп да хруп – под подошвами валянков, и шел я, так размышляя, вдоль прадавней нашей реки. Откуда-то с другого берега, погруженного уже в чернильную темень, сдвинулись толщи промерзших возд
В голове дозванивало тихо, словно прозрачными стеклышками-ледышками, остатнее из одиночества моего над Днепром: и думал я почему-то о тех, с коих начался этот отчаянный мысленный ток – о каменщике, об иконописце.