Сердце каменщика остается в фундаменте храма, который он поставил на красном месте земли, – и сам человек исчезает в творении собственных рук. Но остается ли храм в вечности? – нет. Остается необоримая адовыми вратами Церковь Христова, а храмы, каменные и деревянные, разрушаются временем, огнем и людьми супротивными. Ибо где ныне славный храм Соломонов? Где множество наших церквей, украшавших землю сию, как звезды украшают небесную твердь? Три века назад навала татарская стерла с пресветлого лика Южной Руси все живое – не устояли пред раскосыми супостатами ни города наши, ни храмы, фундованные, казалось, навеки, ни фортеции неприступные, только пепел и кровь остались в следах татарских бахматых коней. Полоны измученных посполитых табунами гнали на Кафу – их было так много, что меняла-еврей, сидевший близ кафских ворот, спрашивал у татар: остались ли еще в северных землях люди живые, или там уже пусто навеки? – над дикой степью отчизны много лет черной тучей стояла пыль, поднятая босыми ногами уводимых в рабство и в инобытие. В скитаниях нынешних по кругу земному за подаянием я не однажды видел в открытой степи выбеленные солнцем и непогодой остовы ребер тех наших предков, кому выпало время жизни отражать эту страшную беду, этими мертвыми телами утучнялась наша земля от самого Киева до невольничьих рынков Кафы, Царьграда, Багдада.
Оставались ли храмы, ежели даже от городов наших оставалась только зола?.. Но разве напрасно жили в древнем времени каменщик с иконописцем? Разве напрасно они фундовали и оздобляли высоким художеством городские и сельские храмы? Нет, не напрасно. Ибо все, вершимое здесь, в видимом мире, человеком, живущим сегодня, предназначено в высокой идее своей не вещественной вечности, которая невозможна по рассуждению нашей схоластической филозофии, но некоему небесному нетленному скопищу, о коем судить отсель невозможно. Потому и псальма моя, пропетая в видимую пустоту, совсем не напрасна, и вирш, сложенный в голове иль в душе, и любое доброе дело такожде.
Прозревают об этом лишь души, оставляющие плоть вещества, в котором пребывают до времени, но взамен теряют дар земного глагола, и мы, остающиеся здесь до поры, так и не ведаем о том ничего же. Но – да все будем в свой срок одесную Христа альбо в зубах сатаны-агасфера – и сведаем обо всем… Да только на что сгодится тогда обретенное новое знание наше?..
Тем временем шел я уже по натоптанной богомольцами ледовой дорожке под могучей монастырской стеной, которая слабо светилась во тьме, что объяла уже и реку, и город. Выйдя к белокаменной браме, я увидел сидящего в снегу человека, обряженного в грязные затрапезные лохмотья – шапчины на нем не было, и долгие сивые власы спадали на плечи, свалявшись в подобие вервия. Сквозь прорехи в лохмотьях проглядывало серое, будто припорошенное ржаной лунной мукой, голое тело. Сиромаха тот перебирал и рассматривал сосредоточенно задубевшие хлебные кусени, набранные при солнечном свете у богомольцев прошедшего дня, – при соприкосновении друг с другом куски те издавали приглушенный звук дерева, как постучать по стволу некоей палицей.
Я знал, конечно же, этого старика-нищего, как и каждый киянин. Мне и рассматривать его было ненадобно, и разговаривать с ним, дабы выведать что-то о нем, – я, как и каждый житель преславного Киева, знал, что под лохмотьями на теле его скрыты тяжелые цепи-вериги, венчающиеся большим железным крестом на груди, под цепями наплечными кровянились у него стертые язвы, и что ноги его не знали от века никакой обувки ни летом, ни зимней порой.
В читальне нашей бурсацкой приходилось читать мне не однажды о таких подвигах преподобных прежних времен, – и чтимое уязвляло душу мою не представимой и не бывалой в наших уже временах крепостью духа и тела тех легендарных людей, отрекшихся от мира текучего и преходящего ради Христа и Его славы. Столпники, по четверти века препроводившие на столпах в пустынях египетских… Затворники наши печерские времен Мономаха, молившиеся глубоко под этой землей, на которой стою, десятками лет не видавшие солнца и света, не вдыхавшие свежего весеннего воздуха, не слышавшие в глухой могильной тишине подземелий звуков живой человеческой речи… Мария Египетская, сорок семь лет скитавшаяся в пустыне во искупление своих прегрешений и по сокровенному Промыслу, за год до смерти, обнаруженная старцем Зосимой, рассказавшим о ней… Это мы – по недостоинству и душевному нестроению – так глубоко ощущаем свое одиночество и богооставленность, они же не были одиноки, хотя десятками лет не видели ничего, кроме черных земляных стен или сыпучих песков и белесого знойного неба, ибо без помощи Духа Святаго выстоять в таких, добровольно наложенных на себя испытаниях, было немыслимо.