Конечно, куски его – куда как интереснее, чем какой-то глупый бурсак, расчувствовавшийся от книжных воспоминаний и решивший принять посильное участие в упокоении жития одного из последних печерских подвижников… Теперь-то я понял, за что его бьют и гоняют по Киеву из-под храмов, как сидорову козу, – умеет, вражий старик, в самое больное место попасть хоть кому. Говаривали, что даже сам игумен Иеремия, молитвенник и постник смиренный, охаживал его подле брамы посохом по остову, забыв на время обеты монашеские, – и Иеремию смиренного довел своими проделками!
Совсем окоченел я в сугробе, выдряпался наконец на утоптанное, а по лицу тут и слезы холодные потекли, а я ведь и в классе под розгами не плакал ни в жизнь, кроме первого самого раза, а тут н
– Иди, хлопче, ось дам тебе половину просвирки…
– Не надо… – сказал я вроде как и голосом не своим. Я ему остатнего шеляга из добычи колядковой не пожалел, а он мне, вишь, половинку просвирки от души отрывает…
– Иди-иди, – говорит, – путь твой отсель не почался еще… А подкрепиться тебе надо, пожалуй…
Дьяк наш Иуда, наставник класса грамматики, в хорошую минуту, когда не пьян был дуливкой и в духе расположения пребывал, поведал сообществу нашему, что Петря-юродивый прежде, лет двадцать назад, разговаривал больше, чем ныне, и много страшного набрехал на скончание века сего, по счету шестнадцатого от Рождества Христова, да не сбылось ничего, – вон ведь, всего семь годочков осталось, а мы все еще небо коптим и по хуторам жнем в торбы прибыток как ни в чем не бывало, а он ведь про кровь там какую-то пророчествовал: Иуда так говорил, что цельный Днепр составит количеством, горе и мор предрек на православной земле, брат на брата с пикой пойдет, и даже единый сын нашего главного князя Острожского станет папежником. Вот уж посмеялись мы вдоволь над теми пророчествами Петриными лживыми, – да хоть и про того даже Януша Острожского. Кто старого князя не знает и кто не ведает о славном в веках тиснении им Библии в Остроге тщанием и трудами Ивана Фёдорова, московитского беглеца, в 1581 году по благословению дубенского игумена Иова сооруженную, – с Библии той и началась наша русская книжность и знание божественных глаголов не токмо изустное, – да я и не запомнил доточно, что там дьяк Иуда про Петрю того говорил, – все брехня, каждому ясно… Только вот странно, что Петря, по слову Иуды, и вовсе замолк с той поры и почти перестал говорить, – и ныне мне, можно сказать, повезло: слышу глас божественный Петри, по которому так соскучились наши кияне, вот завтра братии в бурсе поведаю, да только, поди, и не поверят мне…
Если бы не шеляг еще…
Тем не менее ступил я к Петре шаг осторожный, опять ожидая подвоха, протянул руку к нему, и он положил мне в ладонь кусочек просвирки. Осенил я себя крестным знамением и слопал Петрин кусочек до крошки последней, хоть он и близко не стоил моего битого шеляга и утешением был никаким.
– Вот и ладно, сынок, – сказал юрод мне, помигал в темное небо очами, словно видел там что-либо кроме тьмы, и вдруг продолжил, когда я уже и отчаялся что-либо услыхать от него: – А теперь, Арсентие, прямуй на Подол, – там путь твой крестами уставлен…
– Какими, отче, крестами?.. – спросил в удивлении я. Про Подол и спрашивать нечего было – каждый киянин знает, что там сияет во славе нетления и несгинения наша разудалая бурса, а вот кресты к чему тут Петря присовокупил?..
Петря уже накрепко замолчал. Я стоял перед ним в ожидании и собрался уже уходить, как в горле юродивого засычало вдруг что-то, забулькало, лицо исказилось гримасой, словно чья-то невидимая рука сжала изнутри лицевой остов его и вновь отпустила жестокую хватку, нижняя челюсть отпала, и глаза, озарившись на краткое мгновение неведомой силой, медленно затухали. Но я почувствовал лицом опаление некое.
Я попятился в страхе и оступился на скользком, не зная, что предпринять: то ли уносить ноги отсюда, то ли за допомогой бежать в монастырь, – верно, пробил последний час долгой жизни юродивого… Хотя, чем и как поможешь человеку от старости лет и от смерти? Пока я так колебался, Петря тем временем, распинаемый изнутри неведомой силой, еще что-то выхрипел и завалился на спину. Разлетелись по снегу куски его последней милостыни. Передать мной слышанное немыслимо: было там вроде как о ком-то
– Подол… И я… Я… В двадцать пятом колене, – когда все будет затоплено, что зришь ныне на низовых островах…
Что за бред? При чем – острова?..
И тут он сказал мое фамильное прозвище:
– Осьмачка…