«Ни я, как я думаю, не напрасно тружусь, оглашая вас словом смирения моего, ни вы не всуе тратите время на слушание его. Но не все – тут; ибо, конечно, приидет время полного молчания. Не вечно жить нам, но мало елико-елико, как определил Бог, или я, или вы изыдем из жизни сей. Но искомое наше в том, чтобы исход отселе был с благими напутиями, с исполенинем заповедей и с благоугождением Господу нашему Иисусу Христу…»
Кратко слово и просто по видимости, но жизни не хватит исповедовать его до конца.
После отпуста я вышел на паперть, в кромешную уже ночь. Майдан пред Успенским собором искрился бесчисленными холодными огоньками, иней тончайший, осевший на снег, каждой гранью отбивал от тверди земной неверный и нереальный свет мелких небесных светил, удивительно и премудро созданных для неведомых целей Творцом. Мертвенно висела луна, подрумяненная розовым с краю, с неизменным, почти человеческим ликом своим. Снег скрипел под ногами исходящих из храма. Монахи возвращались в свое одиночество творить келейное правило и класть невидимые никому, кроме Бога, земные поклоны-метания, паломники – через браму – разбредались к своим странноприимцам в Печерске, спящем в глухом часе полуночи. Мне тоже следовало уходить – пробираться по Киеву к бурсе, к подслеповатой хатке господини Гапки, у коей квартировали мы всей нашей ватагой. Хлопчаки наши сейчас, поди, давят боками клопов и храпят от трудов своих праведных так, что солома на стрихе хаты торчком поднимается и шевелится, аки живая, при каждом хоровом слаженном вздохе. Господиня Гапка тоже, наверное, удоволена ныне: и ей перепало из принесенных кусков, да и шелягов за прожитие она получила сполна, как и договаривались еще осенью с ней… Мне стало внутренне легче, когда я вспомнил о бурсе и о юнаках, спочивающих праведно, разве жизнь прекращалась со смертью какого-то юродивого старикана?..
На легких ногах, просящихся к дому, я сбежал с паперти, выскочил в браму, простившись наспех с вратарником, не вопросив у него о мертвом теле юродивого. Да и что спрашивать? Что?.. Жил и умер. Я случайно оказался свидетелем смерти его – что же теперь? Да, знал его каждый, кто живет в этом городе, славном святынями и древностью русской. Старухи почитали за святость его. Ходили к нему за советами. Рассказывали о чудотворениях, исцелениях по молитвам его… Но все это было, было и было… А жизнь, это бесконечное и не остановимое течение дней, продолжается токмо вперед, в будущину, – и прошлое в новых днях не имеет никакого значения, силы и смысла, – и я вот жив, и жить буду еще, и впереди столько меня ожидает!.. «Никтоже возложь руку свою на рало и зря вспять, управлен есть в Царствии Божии…» – так сказано у Луки. Сие разумевай!..
Так звенело во мне колокольцем тихо и тонко, и снег поскрипывал радостно под ногами моими, что несли мое молодое и сильное школярское тело в призрачном свете спящего города, – мимо изгородей и тынов, опушенных по верху снежной каймой, мимо затаившихся запертых храмов, мимо теплых обиталищ зде живущих и повсюду православных христиан. Город будто бы вымер или опустился на дно океана земли, сохранив свои очертания и приметы, и никого не осталось здесь сущих, кроме припозднившегося меня, с моей странно нахлынувшей радостью жизни.
Что мне здесь надобно? – вновь засквозила тревога, – Куда я спешу и зачем? Зачем я прожил этот долгий и нескончаемый день Рождества, увидел старца-юрода, был при том, как когтистая смерть зацепила за ребра его и поволокла в преисподнюю земли, а душа отлетела в ирий, в воздухи, – и после стоял на службе первого часа и слышал древнее наставление преподобного Феодора Студийского, верное и посейчас для любого живущего?.. Все это было, и какой же силы нужен небесный разряд, или откровение, или же чудо, чтобы остался в душе моей загрубелой след навсегда, – если и это, случившееся в день един, для меня есть ничто, – и радость какая-то гонит и гонит меня в прежнюю бурсацкую шкуру: зубоскалить и воровать, выдуривать кендюхи и пампушки у посполитых, под шумок из чулана тянуть кольцо чесночной колбасы, истекающее прозрачным соком от растворенного сала, вопить дурным гласом дурацкие вирши, сражаться до крови за лучший кусок и видеть в золотом праздничном сне кухоль пенного пива, а еще лучше – склянку горилки…
