Кость раздора. Малороссийские хроники. 1594-1595 годы полностью

Падал на жесткое, узкое ложе пана Ковальчука, в затхлое нечистое тряпье, наваленное грудой на неровные доски, сжимал голову что было мочи ладонями и чуть ли не выл по-звериному от непреложно восстающей на него безысходности. Что делать? Что делать мне, Боже? – в отчаянии вспыхивало в мозгу. – Выбираться все-таки из города и бежать к тем, кто собрался на рочки? – но сколько их? Горсть или две? Что могут они совершить против этой козацкой навалы?.. Но тут же приходило и ясное упокоение: но разве он, староста Струсь, доверенное лицо короля Сигизмунда и варшавского сейма, столь одинок иль обречен? За ним в довременном покое и величественной блистательной непобедимости стоит великая Речь Посполитая…

Польный гетман Станислав Жолкевский, воин отважный и славный еще со времен короля Стефана Батория, готовит уже – староста был в этом уверен – армаду коронного войска, которая, как пепел, сметет с лика польской державы своевольных мятежников… Да, пока что перевес на их стороне, – думал пан Ежи-Юрась, – они вдерлись в Брацлав умело и неожиданно, научившись сему на крымских аулах, когда ходили освобождать своих пленников. Мещане брацлавские, единые во временах мирных, в вооруженной смуте раскололись на две неравные половины, и схизматы, возглавленные значным мещанином Романом Титченком, да будет имя его проклято на веки веков, – со своим неумолкающими колоколами, отшатнулись от законной власти старосты Струся, преклонясь пред сатанинской волей мятежников. Теперь, размышляя над этим задним числом, пан Ежи-Юрась мог бы сказать на дознании в сейме, да и пред самим королем, о том, что было сему множество предзнаменований, но как часто обманывали они старосту Струся!.. И он – не внял этим явным знамениям… Да, он виноват. Виноват…

Так боевая кобыла его чуть ли не взбесилась в конюшне, когда за пять дней до нашествия «иноплеменных» конюх засыпал ей меру овса, – ревела белугой, трощила дощатую загородку копытами, брыкалась, изувечила холопа, вырвав зубами щеку его… Это было, так сказать, знамением явным, – она по-своему чуяла бой, просилась в открытое поле за стены, рвалась к сече… Но староста пропустил это мимо разума своего.

Косвенные события и знамения после Покрова перед козацкой навалой были более сумрачны и загадочны, будто некие таинственны силы, приуготовленные Богом по грехам граждан Брацлава к свершению и сотрясению в городе державных основ, исподволь являли в текучем и привычном городском бытии свои неизъяснимые письмена.

Так староста Струсь мог бы поведать на королевском дознании о мятеже и отдаче города в руки смутьянов, как за три дня до появления козаков под Брацлавом город был потрясен вестью о том, что подле одной из православных церквей во время совершения «жертвы бескровной», сиречь литургии, распустилась верба, – граждане толпами ходили смотреть на нее, – так нарушилась, вспять обернулась природа, как бы нечто вещуя. Но что, что предвещало все это? Пан Ежи-Юрась тоже видел серебристые мохнатые буруньки на той вербе (пропади она пропадом!), распорядился сломить ему веточку для разбирательства и уличения схизматов в подлоге, крутил и вертел ее перед глазами, отщипывал светлые ворсинки мягкой буруньки, но так и не понял, что произошло с этим деревом, – он отчетливо запомнил и в памяти удержал до сего, что в тот день (чуда и знамения, как утверждали прихожане той церкви), брацлавскую землю сокрушил страшный трескучий мороз, невиданный об этой поре, – и верба цвела…

Старосте казалось теперь, что он правильно рассудил, приказав спилить это дерево, не в срок празднующее весну, дабы пресечь разные суеверные толки. Русское духовенство противилось старосте, но он ничтоже сумняшеся пригрозил тем попам батогами и унией с папой Климентом, и они отступились… Только бы в схизме своей помереть, со своими проклятыми патриархами османскими, – невесело усмехнулся пан Ежи-Юрась. Однако старосте донесли, что во всех храмах, сколько их было в Брацлаве, отслужили по этой причине благодарственные молебны. Ну, их хлебом не корми, этих русинов, дай только помолиться…