Когда русин закончил свой вой, старосте зачесалось вынуть пару шелягов и положить в ладонь миркачу, но он не стал, разумеется, этого делать, ибо мог иначе ему отплатить, и сказал:
– Добро. После этого, значит, посполитые одаривают хлебом тебя?
– Так, пан превелебный.
– И чарку, бывает, подносят?
– И чарку, – ответил русин.
– Так как, бишь, имя твое?
– Козацкий сын Арсенко Осьмачка.
– Добро, Арсенко, добро… – раздумчиво молвил староста Струсь, – Занимательно, да, кныши, пироги… Других интересов нет в вашей бурсе? Богословие, святые отцы…
– Та все есть, мосцепану, и отцы святые, и все прочее, но токмо бурсак завсегда голоден по неизвестным причинам, и тому аки бродячий пес, посему возвращается на блевотину свою: на кныши и пампушки, – пробачте за цитату из Святого письма…
– Одно только плохо: сложено это по-русски…
– Так что же в этом плохого, пан превелебный? Маем великий и от древности знатный язык, на коем летописцы первые летописи на киевских кручах писали и коим славные русские воины меж собой говорили…
– Говорили! Писали! – нахмурился староста Струсь. – Это было давно, – и язык ваш вполне особачился с той поры, как, впрочем, и вы сами, русины! Ни вам, ни вашему подлому языку не наследовать будущ
– Przepraszam пана, но вольно ли нам ведать о сем? – тихо сказал Арсенко.
– Молчи, рsia krew! – рассердился на это староста Струсь. – Разве не знаешь, как ваше русское панство теперь католичится и цурается розмовлять на своем языке? Через одно-два поколения изглажена будет ваша речь из мира сего!
– Да, пан превелебный, все то ведомо мне… Но горя в том мало, что панство наше природное выкрещивается в ляхов, ибо народ остается все таким же безмерным, несчитанным и великим, – и от того, что горстка верхних наших панов наносит вред своим душам, народ не убудет, но токмо очистится и укрепится… Да что говорить…
– Да, лучше уж замолчи. Закончим бессмысленный разговор, ведь не для того я призвал тебя и не для того дал тебе кусок хлеба, корчагу воды и притулок под лестницей. Дело тут вот в чем: жизнь моя почти что закончилась, и много чего было в ней. Не счесть малых войн, обороны кордонов здесь полуденных от турка-татарина, вот град какой мною управляем многие годы – столица Подолья, ратушу выстроил я во славу державы нашей, – тем горжусь я по праву…
Бурсак слушал молча.
– Но вот в чем некая странность, – продолжал пан Ежи-Юрась, – может быть, уже нечто возрастное настигло меня – какое-то странное чувство вроде печали, не знаю, как и сказать, – чувство, что все преходяще, конечно, уходит водою в песок, – все, что ни делал – даже ратуша эта, – все бренно и все будет забыто… Что можно, по-твоему, этому противопоставить?..
– Ну, может, еще одну ратушу вам возвести, пан Ежи-Юрась, или церковь поставить в честь покровителя вашего Георгия Победоносца?..
– Все не то… – сказал староста. – Вспомнил я тут о Троянской войне. Ну вот кто бы ведал о ней, – и где эта Троя? – если бы не Гомер и не дар глагола его, воплощенный в гексаметре и сохранивший память о том? Вот, кажется мне, что потребно для того, чтобы упорядочить время, прошедшее, но все еще тлеющее углями, в нечто стройное и завершенное. Но если промедлить, то эти угли погаснут, остынут и рассыплются в прах. Память людская подобна пару, росе, котрая высыхает с первыми лучами рассвета нового дня. Разумеешь ли, что мне от тебя нужно?