В душе старосты затеплилось нечто светлое и забытое за давностью дней, очень острое, терпкое и вместе с тем благоуханное, – он весьма удивился не столько этому ласковому теплу, осветившему загрубелую в многоразличных заботах по староству душу его, сколько тому, что тепло это оказалось знакомо ему, и было, – да, было в нем некогда, – и мгновенно из некоей пустой бездны его встало ослепительное и невероятное нечто, а он и забыл, поди ж ты, выпавшее на его долю столь давно и беспамятно, и отсюда, из этого тусклого осеннего дня, исполненного заботами и бессмысленными словами, казалось разве что розовым сном раннего детства, – и зашлось сладкой горечью в груди у него: о, каков был тот обещанный бессловесно дар-подношение в благоуханном теле девичьем… Господи… И это ведь тоже было под небом Твоим… Было… И больше нет… Все завершилось, не успев и начаться… Когда же?.. Когда?..
Он прикрыл на мгновение глаза, силясь удержать и продлить восстающий в нем свет из тайных схронов-вместилищ памяти, – и запахи, и шелест желто-красной листвы под подошвами, когда они шли по осеннему старому парку, и он, такой молодой еще возрастом пан Ежи-Юрась, только что получивший из рук короля Стефана Батория универсал на брацлавское староство, он, так открытый любви и томлению, метафизически исходящему от женской неземной красоты, юности и чистоты, – и она, юная дочь пана Лешека Свентожицкого, приехавшая вместе с отцом по давнему делу на судовые рочки… И нечто тайное и не произнесенное словом, но обещанное взглядом больших серых глаз, легким жестом тонкой, полупрозрачной руки, – и он сказал ей тогда только то, что и было впору сказать этому ангелу в виде безукоризненной в своем совершенстве дочери благородного польского рода: «Пани Кристина, эту аллею я назову вашим именем…»
И она посмотрела в его глаза своим серым пронзительным взглядом, словно проницая в сокровенную суть его сердца, и слегка – уголками губ – ему улыбнулась…
Боже мой… Господи…
Да я ли тогда был в том старом парке? Со мной ли это было? Со мной?.. Но куда же я потом делся? И она? И светлый день осени той великой и славной, польской эпохи короля Стефана?..
Староста вяло махнул Арсенку рукой уходить и остаточно слышал, как тот запнулся еще, прикрыл осторожно высокую дверь и потопал по сходам вниз в людскую, а в нем, затопляемая теплыми, невесть откуда взявшимися слезами, горела малиновым пламенем его странная, внезапно пришедшая и ныне позабытая за давностью человечья любовь, и он смог только вопросить это видение: где ты была? Почто оставила меня на все эти долгие годы?.. Отчего ни разу не напомнила о себе, – может быть, я и прожил бы жизнь свою по-другому…
Звякнул выпавший из пальцев ножик, – здесь и сейчас, – но староста видел в глубине своей памяти ту давнюю осень, время давнишних рочек, золотой месяц октябрий-październik, по-русински же жовтень… Такой, как и ныне… Что изменилось под извечным этим небом?.. Умерли многие… Но это ведь неизбежно… Умер Стефан-король… Выросла до небес ратуша средь Брацлава, – и сам он превратился в почти старика… Умерла и она, пани Кристина, самая первая утрата его на брацлавской земле – дар ему, подношение от краткого милосердия судьбы…
И он снова увидел – в памяти, но как бы въяве и вживе, – как к его резиденции в замке статечно идет старый пан Свентожицкий в сопровождении двух рослых красавцев-гайдуков, вооруженных богато украшенными саблями и с пистолями за кушаками, – вот протянуть бы руку из этого дня в свою память и все изменить, кликнуть жолнеров иль шляхтичей, кто тут рядом находится по делам, да спутать тех молодцов… И, может быть, жизнь сложилась бы как-то иначе, совсем по-другому, – ведь один легкий как пух палый листок преклоняет весы жизни в обратную сторону, изменяет ток предопределенного бытия. Но как это сделать сейчас? – староста лишь горестно усмехнулся в усы. – Или: как это было сделать – тогда?.. – и рядом со старым паном Лешеком шла в призрачном, золотистом сиянии его дочь Кристина, польская девушка удивительной, пронзительной красоты…
Помянув то истекшее и сгинувшее жизнь тому прочь сияние, исходившее от пани Кристины, он вспомнил и то, каким невероятным солнечным светом был залит Брацлав той осенью, словно природа в предзимье напрягла остатний раз свои силы и раскрылась во всей своей сокрушительной красоте, чтобы каждый, живущий здесь или проезжающий брацлавской землей по нужде, запомнил этот день навсегда. И глядя на них, пересекающих радный майдан, идущих к нему с насущным и столь неважным делом своим, тот молодой староста Струсь, только что водворившийся на городском уряде, ощутил, как под ложечкой у него что-то защемило – сладко, истомно заныло, и он, на миг показалось, был близок нечто понять, столь важное, насущное, основное, что приоткрывается на краткий миг снисходящей откуда-то благодати…